Интеллектуальная история — это практика, в том или ином виде присущая европейской цивилизации фактически на протяжении всего ее существования. Там, где мы сталкиваемся с рефлексией по поводу содержания индивидуального мышления или коллективных представлений о человеке и обществе, мы имеем дело с интеллектуальной историей. Возможность отстранения от мира и его актуальных смыслов, воплощенных в повседневной практике окружающих, и критическая оценка этих смыслов составляет своего рода мышление о мышлении, глубина исторического измерения которого задается лишь горизонтом интересов наблюдателя. Цивилизация никогда не имеет дело с нулевой точкой отсчета — речь всегда идет о мышлении в уже существующем интеллектуальном контексте: «Любая идея, зафиксированная нами на бумаге или произнесенная вслух, выражается посредством языка, который является социальной конвенцией и который в силу своего существования имеет протяженность во времени. Поэтому, рассматривая любую современную доктрину, мы вправе полагать, что она, как и любые иные слова, имеет прошлое, имеет историю». В этом смысле мышление есть всегда отчасти и мышление об истории.
Потребность в интеллектуальной истории в современном смысле этого понятия возникает в силу нарастающего разрыва между мироощущением поколений и все более ясного осознания этого разрыва. Однако функции интеллектуальной истории как практики сохранения идей от забвения могут быть диаметрально противоположными по своей сути. Один подход предполагает стремление к последовательному освобождению от истории. Он требует изучения идей ради определения их места в череде ступеней интеллектуальной эволюции, претерпеваемой человечеством, где настоящий момент выступает как точка наиболее полной реализации потенций разума. Другой подход рассматривает историю идей как возможность волевым усилием сократить разрыв с прошлым, вернув старым идеям практическое значение инструментов социальной трансформации. Этот подход может считаться сейчас архаичным — именно им руководствовались, в частности, средневековые авторы, изучавшие наследие древних.
Однако именно в такой актуализации идей автор видит ценность интеллектуальной истории в целом и настоящей работы в частности. Может показаться странным распространение подобных задач на предмет исследования, временные рамки которого заведомо ограничены хронологически и мировоззренчески близким к нам Новым временем. Действительно, речь идет об обществе, уже в достаточной степени оснащенном инструментами сохранения и передачи идей, изучение которых практически лишено проблем перевода, — даже американские авторы XVII в. использовали уже вполне современный английский язык. Иными словами, что нового может обнаружить исследователь в доктринах, которые в техническом отношении являются доступными читателю, а их авторы наверняка в значительно меньшей степени отличаются от нас, нежели жители полисов — от средневековых интеллектуалов? Требуют ли эти доктрины дополнительных пояснений?