Автор: Анкап-тян

Либертарианская теория войны, дописан раздел 3.3.4, о войне между государствами

Итак, книжка по либертарианской теории войны перед самым финалом наконец-то коснулась собственно войны. Сделана парочка парадоксальных выводов и несколько банальных, сформулированы рекомендации, что во всей этой каше делать либертарианцам — короче, я скорее довольна свежим разделом.

Теперь осталось только плавно подвести итоги всего текста, и дальше уже можно собирать книгу в единый epub, иллюстрировать и как-то презентовать широкой публике.

И вот когда финиш уже совсем близко, меня начал раздражать один неуместный вопрос. Вообще-то, я люблю в книжках всякие сочные и атмосферные детали. Но обе свои — про анкап и про теорию войны — сделала максимально сухими и конспективными. Упрессовывать идеи в минимальный объём было порой чертовски сложно, и вот теперь-то я и задаюсь вопросом: а надо ли было вообще этим заморачиваться? Может, имело смысл щедро лить поток сознания, накидывая сверху разных исторических анекдотов и лирических отступлений? Может, такое бы проглотили куда легче?

Либерленд

С 11 по 13 апреля были с группой монтелиберских на одиннадцатом дне рождения Либерленда. Туса проходила под Апатином, ближайшим к Либерленду сербским придунайским городом. Там Либерлендом была выкуплена земля и построен туристический комплекс The ARC — очень уютная экодеревенька.

  • домики для жильцов
  • каноэ
  • летнее кафе
  • банька
  • на противоположном берегу пруда пасётся всякая скотина
  • и требует морковку
  • остатки водосброса из ещё одного пруда, там тоже Либерленд выкупил землю, но ещё не облагородил
  • главное здание, где был весь движ
  • огромный камин — доминанта всего дома
  • первый этаж, со столовой, баром и сценой
  • первый этаж
  • второй этаж — конференц-зал

Кстати, на сайте Либерленда есть перечень Diaspora villages, где, помимо собственно Либерленда и Arc Village, представлены также Монтелиберо, некое неизвестное мне комьюнити в Мексике и несколько посёлков от единого застройщика ECI Development.Мне кажется, коллегам из Green Zyland имело бы смысл законнектиться с Либерлендом, чтобы в итоге на их карте появились также грузинский и антигуанский посёлки Гринзайленда..

В первый день была избыточно плотная разговорная программа, под конец у меня опухла голова от английского, и вместо нормального нетворкинга я шугалась всех англоязычных, чтобы хоть немного от них отдохнуть, зато неплохо поболтали со всеми присутствовавшими русами. Какой-то единой тематики выступлений не было, похоже, что президент Едличка просто собрал всех, до кого дотянулся, и если кому было что сказать, вытаскивал на сцену. Так что получилось пёстро, а собственно про Либерленд рассказов было сравнительно немного, разве что обзорный доклад о том, каких он успехов добился за 11 лет.

Во второй день нам устроили прогулку по Дунаю, чтобы показать собственно Либерленд.

  • мелкий либерлендский хаусбот
  • более крупный арендованный
  • ну и моторка, которая каталась за хаусботом на буксире, а по мере надобности служила мостками
  • пригласили колоритного певца по имени Бранимир, похожего на Милея
  • Едличка показывает, откуда на Либерленд готовилось нападение
  • Слева остров Горня Сига, справа Донья Сига, оба они образуют территорию Либерденда
  • Поселенец по имени Мартин живёт на территории Либерленда уже несколько недель и готовится открывать там летнее кафе. С борта его подбодрили.
  • расписались на флаге Либерленда
  • расписались на песке сербского острова

Когда экскурсия приблизилась к берегам Либерленда, выше и ниже него обнаружилось по катеру хорватской полиции, а по хорватскому берегу нас сопровождал ещё и патрульный автомобиль. Хорватия ревниво блюдёт неприкосновенность чужой земли. Фабула конфликта изложена в вики, пересказывать не буду. Тем не менее, с берега меньшего из двух составляющих Либерленд островов нам помахал рукой поселенец по имени Мартин. Упоминалось, что он собирается строить там пляжное кафе, но не исключаю, что это говорилось в шутку.

Что в целом можно сказать про Либерленд? Проект спустя 11 лет после основания крепко стоит на ногах. Несмотря на то, что в этом псевдогосударстве регулярно происходят ежеквартальные выборы в конгресс, исполнительная власть не планирует переизбираться до официального учреждения государства, что вполне соответствует тому, что пишет Баладжи Шринивасан в своём «Сетевом государстве» — мол, без единой фигуры основателя ничего не получится, только под руководством благожелательного диктатора свободолюбивые волюнтаристы способны хоть куда-то двигаться. Проект не бедствует, живёт и празднует без избыточной роскоши, но вполне на широкую ногу, а его истеблишмент — вполне состоятельные предприниматели.

Деловой подход прослеживается и в отношении участников движа. Билеты на ивенты — платные, в том числе просто покупка возможности смотреть трансляцию. Электронное резидентство платное. Гражданство стоит и вовсе вполне ощутимые $10к, что, конечно, дешевле, чем у больших братиков, ну так и силы либерлендского паспорта пока околонулевая. Короче говоря, это весьма интересный венчурный проект, который способен существовать в подвешенном состоянии достаточно долго, но стоит ему получить настоящее дипломатическое признание, как акции проекта резко взлетят вверх, ведь в мире сейчас вовсе не переизбыток либертарианских юрисдикций со свободным входом.

Поскольку в течение года я планирую перебазироваться в Сербию, то неизбежно буду и дальше взаимодействовать с Либерлендом. Посмотрим, каковы перспективы пристегнуть к нему тот или иной бизнес.

Продолжаю воспринимать Либерленд без избыточной серьёзности, однако с уважением.

Что не так с войной, часть 2

Теперь уже допишу от себя, что думаю по двум обозначенным темам: вырождению стратегии и исчезновению готовности к жертвам.

Что исторически представляет собой успешная наступательная стратегия? Внезапное начало войны, быстрое выполнение заранее намеченных целей, политическое закрепление успеха. Лучший стратег всех времён и народов — Чингисхан. Успешная оборонительная стратегия: сорвать планы нападающего, нанести убедительное поражение, натравить других соседей нападающего на его беззащитные тылы и, опять-таки, политически закрепить успех.

Провальная наступательная стратегия — либо вовсе разгромно проиграть на оперативном уровне, либо, исчерпав потенциал внезапности, ввязаться в войну на истощение. Провальная оборонительная стратегия — дать противнику обезглавить свою централизованную структуру управления, не суметь избежать деморализации сил обороны.

Когда в мире появилось чёткое разделение на клуб великих держав и все остальные страны, то быстро оказалось, что наступательные стратегии для великих держав в отношении друг друга перестали работать: даже вчистую проигравшая сторона не готова мириться с поражением, и ещё меньше с поражением великой державы готовы мириться другие великие державы. В результате долгое время это выливалось в чисто колониальные войны, где наступательные стратегии европейцев как правило отлично работали.

Но после второй мировой началась общая демократизация мировой политики. Страны получили формальное равенство, на межгосударственном уровне был принят догмат о нерушимости границ, оформились новые крупные межгосударственные союзы — и в результате эпоха территориальных завоеваний, а вместе с ней и эпоха соответствующих стратегий закончилась. Теперь в качестве эрзаца завоевательной стратегии рулила стратегия поддержки политической нестабильности в целевой стране и привод там к власти группировки, которая далее объявляла свою страну союзником поддержавшего её государства. Агрессивная война стала задачей спецназа, а успешная армия стала де факто конгломератом инструментов для тех или иных спецопераций. Единственным исключением остался Израиль, который возник уже после второй мировой путём войны со всеми своими соседями, и продолжает долгие десятилетия успешно территориально расширяться за их счёт — до тех пор, пока не получает дипломатического признания от очередного соседа, что позволяет зафиксировать кусок границы.

Таким образом, единственной успешной стратегией территориальных захватов стало многолетнее отгрызание земли у соседа — при условии, если удаётся игнорировать давление мировой общественности по возвращению к довоенному статус кво до тех пор, пока такое возвращение не становится немыслимым. В принципе, ровно эту стратегию сейчас осуществляет и Путин.

Что касается оборонительных стратегий, то они во многом развивались зеркально по отношению к наступательным. Противник будет расшатывать твой политический режим? Успешная оборонительная стратегия заключается в полной зачистке внутриполитического поля от всяких зачатков оппозиции. Противник будет игнорировать мировую общественность — значит, мировая общественность должна вопить в твою пользу так громко, чтобы её нельзя было игнорировать, и в первую очередь этим должна заниматься оппозиция в стране-агрессоре и её ключевых союзниках. Противник тяготеет к спецоперациям и не готов к войне на истощение? Значит, надо выработать иммунитет к обезглавливающим ударам и готовиться партизанить.

Остаётся добавить, что все эти стратегии не оставляют никакого места для выгоды народу той страны, чьё правительство реализует хоть наступательную, хоть оборонительную стратегию. Для лиц, которые не получают прямой выгоды от политического движа, любые войны заведомо убыточны. Поэтому не так уж важно, идёт ли речь о хипстере с привычкой к высокому заработку и большому ассортименту смузи, или о каком-нибудь шиномонтажнике с привычкой к умеренному заработку и большому ассортименту пива — они не станут политической опорой для той или иной провоенной клики. Отсюда тяга агрессивных правительств к люмпенизации подданных, чтобы отбить у них сибаритские привычки и сделать государство их единственной надеждой на выживание.

Резюме: и Соня, и Сперри, в целом корректно обозначая тенденции, несколько утрируют их. И стратегии не полностью выродились, хотя и сильно изменились вслед за изменением характера войн — и принудить людей к войне в интересах правительства в целом можно, просто на это должен тщательно работать весь политический режим. Отсюда мой основной вывод: государства ещё не исчерпали себя в качестве системного фактора внешней агрессии, но добиваться этого они могут лишь ценой сильного повышения агрессии внутренней, а это несовместимо с долгосрочным экономическим ростом. Те силы внутри государств, которые заинтересованы в экономическом росте, будут сдерживать провоенные настроения в правительствах.

Что не так с войной?

В канале Stalag Null Соня Широгорова, предварительно извиняясь, что от вечного переходит к насущному, констатирует, что примерно со времён Первой мировой в войнах страшно деградировала стратегическая составляющая, то есть искусство применения вооружённых сил и прочих ресурсов страны для достижения военной победы. Тактика у многих стран на высоте, оперативное искусство тоже активно развивалось, а вот стратегия откровенно проседает. Sperry UNIVAC размышляет на схожую тему, и я для начала я передам слово ему:

Продолжающаяся клоунада с тем, что сейчас называют войной, заставляет меня таки прокомментировать этот маразм. И слепому ясно, что военное искусство деградировало полностью и окончательно: вооружения становятся все умнее и экспоненциально дороже, над нами летают уже практически хантер-киллеры Скайнет, у звена F-35 есть собственный интернет с поддержкой 4к видео реального времени, Маск раздает сеть на всю планету, невидимый B-2 кидает на супостата MOAB, только вот толку от этого в разы меньше, чем от деда с трехлинейкой в ватнике в 1943 году. Самое главное — никто не понимает — что за фигня происходит? Почему люди, имея многократно более эффективные средства убийства, нежели наши предки, начали так отчаянно тупить? Почему у них отвалились яйца, и условный Киев или Тегеран еще не превратились в Дрезден или Хиросиму?

Дело вовсе не в каких-то ужасных военных технологиях, типа FPV, в конце концов, легендарные мясники Кадорно, Жоффр, Нивель, Хейг, фон Фалькенхайн посылали на пулеметы по 200-300 тыс. за заход, повторяя это по 10-20 раз подряд, и люди довольно бодро годами шли. Дело и не в отсутствии каких-то технологий, «Бомби их всех» Лемей и Бомбер Харрис на двоих превратили в прах около 100 городов, убив миллионы с помощью самолетов, недалеко ушедших от братьев Райт, что ощутимо приблизило конец ВМВ. Сейчас, в теории, у нас есть все, чтобы воевать с совершенно апокалиптическим масштабом разрушений, что, как раз таки, и должно было сделать войны быстрыми (и невероятно кровавыми, даже без использования не конвенционного оружия). Желание воевать тоже никуда не испарилось, люди по-прежнему страстно хотят этим заниматься, вот только делают это как-то ну совершенно неумело и глупо.

Откуда такой перекос в сознании людей? Почему на пике Модерна люди были готовы страдать и умирать в непредставимых ныне масштабах, тогда как сейчас янки вынуждены были так деликатно воевать в Афганистане (и в силу этого с такими чудовищными накладными расходами, что затянули дело на 10 лет), что потеряли всего 2,4 тыс — меньше человека в день (из дикого, чудовищного мобилизационного резерва в 120 миллионов!), причем этого хватило, чтобы махнуть рукой и бесславно свалить. Эталон бессмысленной бойни XXI в — война в Украине, где максимальная оценка летальных потерь за 4+ года составляет порядка полумиллиона человек. Ее часто сравнивают с ПМВ, но позвольте — Хейг столько убивал за месяц в одной операции за 10-15 км земли. Под Верденом меньше чем за год полегло столько же (и полмиллиона остались инвалидами) с нулевым результатом (взято всего 2 форта из 28, Во и Дуомон, оба отбиты обратно, даже до Сувилля не дошли), после чего и немцы и французы яростно продолжили. Собственно и в Иране мы видим ту же картину, только на максималках — погибло пока всего несколько десятков американцев, но народ уже вопит и стонет что надо бы все сворачивать, а то что-то больно накладно.

Что мы видим сейчас? Хотят ли люди войны? Да. Могут ли они в ней победить? С определенными оговорками — вполне. Суть оговорок в том, что практически во всех странах великая военная промышленность Холодной войны была демонтирована почти в ноль за следующие тридцать лет. Так, в США, например, остался всего один завод, выпускающий гексоген, а из армады в 700 B-52 списали и разобрали 90%, так что для начала все это надо восстанавливать. Про состояние ВС РФ мы и вовсе умолчим. Изменились ли методы достижения победы? Да в общем-то не особо — у того же Ирана не то что ракеты, население бы кончилось быстрее, чем бомбы у янки золотой эры Холодной войны (Япония показала, что сложновато воевать на одном банзай без городов, портов, дорог, мостов, заводов, и вообще когда страна превращена в выгоревшую пустошь). Хотят ли люди платить справедливую цену своими страданиями за такую победу? Вовсе нет, платить они вообще не хотят.

В итоге каждая современная война вырождается в балаган: брызганье слюной и громкие вопли политиков, стучание тапком по трибуне, клятвы сокрушить очередную ось зла (не важно чью — западную или восточную), главное — не забыть приправить обещаниями, что все закончится к Рождеству. В начале ПМВ тоже так думали, но когда оно не закончилось — затянули пояса, прокляли все на свете и принялись пахать еще несколько лет. Сейчас же в ответ на отчаянные попытки того же ЕС раскачать народ на войну с Россией, немцы-зумеры утверждают, что лучше Путин, чем война, а союзники по НАТО посылают Трампа прямо и налево при его намеках, что неплохо бы им тоже вписаться в блудняк в Иране. Хоть как-то мобилизовать относительные массы на долгое и весьма кровавое противостояние удалось, разве что, той же России и Израилю, но даже их масштабы не сравнимы с тем, как люди воевали ранее.

Со времени окончания Холодной войны в коллективном мышлении произошел достаточно большой сдвиг, деформировавший многие привычные нашим дедам понятия куда сильнее, чем промежуток с 1945 по 1990 гг. Чем отличается ситуация в начале XX века и в начале XXI? Почему переход в Модерн быстро скатился в чудовищную глобальную бойню, совокупно уничтожившую сотни миллионов, а переход в Постмодерн скатился в то, что государство, теоретически, могущее поставить под ружье миллионов тридацть солдат, не в состоянии даже провести наземную операцию, масштаба, который вызвал бы гомерический смех у Людендорфа?

На вопросы такого рода, вообще говоря, должна отвечать не военная наука, а экономика, ибо ее основной профиль — изучение мотивации людей. (Примечание Анкап-тян: я бы скорее говорила о праксеологии, но это расширение понятия экономики, так что в целом всё корректно) Люди — штуки сложные, управляемые десятком инстинктов, на которые наслаивается вечный белый шум сознания, однако неизменным остается то, что любое действие человек предпринимает в соответствии с тем, в чем он видит (неважно, насколько рационально) свою наибольшую выгоду в текущий момент (что и позволяет отнести поведение к предмету экономики). Таким образом, все всегда делают ровно то, чего поистине хотят сами в моменте, отличается лишь длительность рассчитанного прогноза (те самые инструментальные и терминальные ценности) и насколько человек отдает себе отчет в том, как он мыслит. То же верно и для человеческих обществ, потому что состоят они из людей и в целом движутся туда, куда люди считают (неважно, насколько оправданно) двигаться наилучшим для себя.

Современного человека в одну сторону тянет неистребимое желание обретения власти через войну (которое, как раз таки, вечно и неизменно) и подпирается это желание наличием все более могущественных инструментов войны. Но в другую сторону человека Постмодерна (в отличие от его коллеги из Модерна) не менее сильно тянет совсем иное желание, точнее полнейшее отсутствие желания страдать и нести все совокупные издержки войны во всех видах. Там, где предки были готовы годами гнить в окопах и работать в три смены, разливая ТНТ в бомбы за миску пластиковой каши, современный человек впадает в истерику от того, что бензин может подорожать на пару баксов за галлон, и гонять на Dodge Ram до Макдональдса на углу станет накладно.

Именно поэтому продать войну становится почти невозможно. Как известно, даже Трамп начал Специальную Военную Операцию против Ирана, списав домашку у дяди Пу. По задумке, что Киев, что Тегеран, обязательно должны пасть за три дня, иначе никак. Единственное, в чем Трамп оказался умнее — он раз в неделю заявляет что его СВО полностью выиграна, а то, что аятоллы не пускают танкеры через пролив — то не его проблема и вообще они бяки, янки же уже победили.

Следующий резонный вопрос — а почему мотивация так сильно изменилась? Коротко на него ответить сложно, но основную линию мы наметить постараемся. Во-первых, сыграл свою роль кошмарный пик Модерна — обе мировые войны. Что ни говори, но они были апокалипсисом, который отложился в памяти на поколения и помешал миру скатиться в такую же разрушительную Третью мировую (несмотря на то, что с обеих сторон были фанатики, которые этого хотели — каждый раз поползновения к ней эффективно тормозились). Ужас самого слова «война» так отпечатался в сознании людей, что оно стало глубоко непристойным, и откровенно признать, что мы ведем войну, стало чем-то совершенно неприемлемым, как признаться в копрофилии или инцесте. Слова же «нацисты» и «фашисты» и подавно стали не политически значимыми терминами, а просто грязными ругательствами.

Во-вторых, после ВМВ мир радикально и полностью изменился. Все вещи, которые Модерн превозносил — государство, нация, вера, фюрер — стали очень и очень подозрительными для всех послевоенных поколений (что в итоге вылилось в великий бунт шестидесятников и рождение постмодернизма). Итогом этого стало то, что два великих блока 45 лет вели неспешные прокси-войны. Лихорадка святого похода против коммунизма/капитализма 1950-х выдохлась буквально за 10 лет. Люди устали жить в осажденной крепости и предпочли секс, наркотики и рок-н-ролл (в СССР процесс несколько затянулся до самого его краха). Из-за локальных войн 1970-х Великий Западный Подъем экономики ненадолго сменился кризисом, и люди по-настоящему испугались разрушения того прекрасного образа жизни, к которому привыкли. Когда в 1990-м пал Союз, среди масс с обеих сторон было невероятное ликование (разумеется, подпорченное дикими девяностыми в России, но духовный подъем в самом начале все равно был велик).

Люди так обрадовались концу Холодной войны, что даже не стали подчищать все хвосты, оставшиеся от нее, и как-то разгребать бардак — что на Ближнем Востоке, что на территориях пост-СССР, и это нам аукается до сих пор. На это наложился уже давно и вовсю идущий на Западе второй демографический переход, чем меньше детей рождается — тем более свята жизнь каждого из них, и тем больше гиперопеки достается тем, кто родился (что породило феномен неприспособленных к жизни зумеров, впадающих в истерику из-за неверного местоимения в чате). Фактически, войну как нормальное средство решения конфликтов продолжали воспринимать только динозавры: посмотрите на старых маразматиков у руля США, Израиля и России. Нетаньяху родился в 1949 г. и взрослел на непрерывной войне, Путин родился в 1952 г. и взрослел в разоренном послевоенном Ленинграде, рекордсмен Трамп вообще родился в 1946 г., и вся его молодость пришлась на истерию маккартизма, Корею и войну с красной угрозой. Неудивительно, что во всех этих странах и сейчас основной процент населения, одобряющий своих фюреров, имеет возраст от 50 и старше.

Вот так мы и приходим к закономерному финалу. Зумеры предпочитают иметь на выбор 20 смузи, а воевать только на имиджбордах, поэтому продать классическую войну большей части избирателей довольно проблематично. С проблемой можно справиться по-разному: в России она решена тем, что у власти находится клика старых сумасшедших, опирающихся на мощный низовой ресентимент от девяностых со стороны тех, кому за 50; в Израиле и Иране — толпа религиозных фанатиков (из таких же полоумных дедов), опирающихся на статус осажденной крепости и святую войну на выживание; в США у власти такая же геронтократия старых больных ублюдков (средний возраст сенатора — 67 лет, конгрессмена — 60 лет), но там желание воевать несколько сдерживается многочисленными противовесами, заложенными основателями и мешающими надолго сделать страну полностью тоталитарной. Изменится ли мир, когда Трамп, Путин и прочие деды наконец-то помрут? Проблема в том, что подрастет новое поколение, которое росло уже на их войнах. Единственное, что хоть немного утешает — как мы и говорили, масштаб нынешних войн куда более игрушечный, так что, возможно, и политики следующих времен будут немного помягче.

Африканские уроки

Статья @SperryUNIVAC, редактура Анкап-тян

Сегодня хочется поговорить о важной вещи, которую как правило игнорируют в политическом дискурсе, а примером нам послужит история Тома Санкары, попытавшегося в 1983–1987 г.г. реформировать Верхнюю Вольту, нищий огрызок постколониальной Французской Африки.

Практически вся Африка после Второй Мировой была полем бесчисленных прокси-конфликтов между Западом и СССР. Военный переворот капитана Тома Санкары в 1983 г. был попыткой выйти из логики этого противостояния и обеспечить процветание страны. Он вдохновлялся переворотом и последующими реформами лейтенанта Джеффри Роулингса в соседней Гане. Поначалу всё шло успешно, но режим Санкары имел два ключевых недостатка, которые и привели к краху реформ, а затем и самого режима.

Во-первых, Санкара был беспартийным, на идеологию демонстративно плевал и исходил из чисто прагматических задач. А во-вторых, Санкара оказался травоядным идеалистом, который пренебрегал прагматическими методами, знакомыми любому диктатору.

Реформатор радикально урезал госрасходы, распродал роскошный правительственный автопарк, разогнал коррумпированных чиновников, провёл всеобщую вакцинацию, запустил экономический рост — в общем, казалось бы, делал всё для снискания народной любви — и действительно её снискал.

Но он не предложил народу идеологии, а свято место пусто не бывает. Нелегальные при прошлом режиме левые партии подняли голову, объявили диктатора фашистом и принялись состязаться за право возглавить борьбу с Санкарой. Ортодоксальные марксисты, маоисты и даже сторонники Энвера Ходжи враждовали друг с другом, но Санкара не играл на их противоречиях, не дружил с одними против других — а просто игнорировал неинтересные ему идеологические вопросы. Единственной его реакцией на спровоцированные левыми беспорядки было увольнение наиболее одиозных партийных деятелей из госаппарата.

Под занавес правления Санкары его всё-таки уговорили создать собственную компартию, но правительство всё равно оставалось коалиционным. И в центре, и на местах всем уже было не до реформ, они выясняли вопросы личной власти. Кончилось тем, что друг Санкары, Блез Кампаоре, сверг его при помощи французского спецназа, расстрелял, взял у Франции кредит, разворовал его, отменил все реформы предшественника (кроме переименования страны из Верхней Вольты в Буркина-Фасо), устроил массовые расстрелы коммунистов — и в таком режиме досидел аж до 2014 года, после чего был свергнут, бежал в Кот д’Ивуар, где и живёт по сей день, в то время как в Буркина-Фасо так и продолжается вооружённый передел собственности.

Теперь мораль.

Во-первых, идеология не важна. Абсолютно любая партия, какие бы у неё ни были лозунги, от ходжизма до либеральной демократии, стремится только к одному — абсолютной власти. Все идеологические расколы меж партиями сводятся к одной проблеме — а кто будет у руля? Африка в этом плане показательна тем, что все процессы в ней всегда происходят быстрее и острее, чем где-либо ещё, и оттого особенно наглядны. В Буркина-Фасо дрались между собой не идеологии, люди, желающие контроля. Идеология — просто ширма для жажды власти.

Во-вторых, идеология важна — но важна она для тех, кем мы собираемся править, потому что без нее у масс зудящая пустота в сердце, делающая им неуютно. Если вы не вложите туда что-то свое — люди пойдут не за вами, а за тем, кто этим озаботится. При Санкара жить становилось всё лучше, но идеологическая пустота пересилила. Наоборот, режимы, которые сходу начинают проповедовать идеологию (не важно что — от ходжизма до путинизма или шиизма) живут и здравствуют, даже если люди жрут кору с деревьев или болтаются на автокранах.

Третий урок: если ты пришел к власти — постарайся убрать бардак, добиться настоящего контроля, не бойся пачкать руки и позаботься о том, чтобы твоей дорогой не прошли те, кто хотят тебя свергнуть. Иначе мы получим историю добродушного Санкары, которая закончилась расстрелом. 

Ну и финальный урок, который можно из этого извлечь. Либертарианцы никогда не захватят власть, потому что нарушают все эти правила (и еще кучу других). Во-первых, они никогда не получат симпатии простого народа, потому что выступают на стороне условных плохих парней (зажравшихся эксплуататоров-капиталистов). Во-вторых, их идеология сводится к запутанным экономическим теориям, слишком сложным для простых парней с района. В-третьих, они травоядны по определению, ибо во всём опираются на принцип ненасилия и сходу отвергают идею того, что политических оппонентов можно и нужно устранять всеми способами, а политический контроль неотделим от военного. В итоге, как мы видим, заняты они совершенно безвредными вещами — срачами о тонкостях трактовки разных изводов экономических доктрин, да бесплодными рассуждениями о том, как будут работать суды при анкапе, и кто будет мостить дороги. Они забывают о том, что люди делятся на две категории. Те, у кого есть револьвер, и те, кто копает. При любом режиме мостить дороги будет вторая категория.  

Заметки о децентрализации, часть 2. Биткоин.

Сфера криптовалют — хорошая иллюстрация упомянутого в предыдущей заметке динамического равновесия между централизацией и децентрализацией.

Биткоин, первая из криптовалют, создан в качестве максимально децентрализованных денег, и призван служить цифровым кэшем. Но Биткоин это не просто монета, а монета со встроенной платёжной системой. Для того, чтобы простые пользователи могли передавать друг другу биткоины, нужны как минимум 1) узлы сети, соблюдающие совместимые правила верификации транзакций, 2) майнеры, добавляющие блоки с транзакциями в блокчейн, и 3) кошельки, позволяющие подписывать транзакции. Вообще говоря, эти функции можно объединить: каждый узел может майнить, и каждый пользователь может использовать в качестве кошелька приложение для полного узла с функцией майнинга. По такому принципу работает Монеро, и в целом справляется, обеспечивая очень высокий уровень децентрализации, однако Биткоин призван в будущем стать мировыми деньгами, ему нужен очень высокий сетевой эффект, а значит, необходим крайне низкий порог входа, чтобы его мог использовать буквально кто угодно, как с точки зрения необходимого уровня технических знаний, так и с точки зрения стоимости и компактности необходимого оборудования.

С этой целью вокруг Биткоина выросла целая экосистема сущностей, увеличивающих удобство его использования: биржи, обменники, номинированные в биткоине банковские карты, надстройки для программирования смарт-контрактов, сервисы кредитования в стейблах под залог битка, токенизированные биткоины на иных блокчейнах, протоколы анонимизации транзакций, протоколы для микроплатежей и много ещё всякого. Большая часть этих сущностей уже требует доверенного посредника, то есть более централизованная, чем чистый Биткоин. Однако вся эта пёстрая сложность обеспечивает богатый выбор вариантов использования битка под самые разные запросы. Многие из этих сервисов окажутся невостребованными, и их разработчики закроют свои проекты. Многие соскамятся, и их разработчики более или менее безнаказанно утекут с деньгами пользователей. Многие будут взломаны, и с деньгами пользователей утекут взломщики (а разработчиков будут подозревать в аффиляции со взломщиками). Но это обычный процесс конкуренции, которая и обеспечивает прогресс в уровне принятия Биткоина массами пользователей. Лишь бы базовый протокол устоял. Но он вроде стоит, и с каждым годом линди-эффект Биткоина всё мощнее.

Опять же, когда к Биткоину выдвигаются претензии на предмет того, что он неудобен для какой-то задачи, немедленно оказывается, что есть целый букет других криптовалют, которые заточены именно под эту задачу. Вот вам крипта для смарт-контрактов, вот вам крипта для токеномики, вот вам с быстрыми транзакциями, вот с дешёвыми, вот с анонимными, вот для хранения в блокчейне данных, вот с откатываемыми операциями и возможностью заморозки аккаунтов — и так далее. Разумеется, каждая такая криптовалюта это компромисс. Многие недостаточно децентрализованы, многие недостаточно безопасны, есть с безумно огромным блокчейном, есть с безумно дорогими транзакциями — но никто уже, похоже, и не надеется, что нечто универсальное, превосходящее конкурентов вообще по всем мыслимым параметрам, вообще возможно. Это рыночек, и то, как он решает проблемы, часто вводит в ступор сторонников тщательного планирования и управляемого развития.

Подобно тому, как идея, что контент может создаваться не создателями сайтов, а их пользователями, породила веб2, идея о том, что в интернете могут децентрализованно передаваться не только контент, но и ценности, породила веб3. Однако есть альтернативное видение того, чем именно должен стать веб3, и я надеюсь посвятить этому следующую заметку.

Заметки о децентрализации, часть 1

У меня давно бродит мысль подробно изложить свои соображения о таком феномене, как децентрализация, однако тема слишком обширна, чтобы уместиться в одну статью, пусть даже и лонгрид, и не укладывается у меня в голове, по крайней мере, пока, в некую структуру, чтобы имело смысл писать об этом книжку. Так что собираюсь постепенно публиковать серию постов, которые вряд ли будут соединены некой единой нитью повествования. Я не знаю, сколько получится постов, и пойму ли я в какой-то момент, что тема раскрыта достаточно, или просто постепенно её заброшу. Посты будут нумероваться чисто хронологически, и если материал когда-нибудь станет основой для книги, возможно, порядок рассуждений поменяется. Ладно, завязываю с дисклеймерами и приступаю.

У либертарианцев есть свои фетиши. Поскольку для них индивидуальные интересы по умолчанию всегда важнее групповых, они при прочих равных всегда предпочтут децентрализованные структуры и механизмы. Более или менее понятно, как это работает в сфере координации усилий: если есть некая задача, достаточно важная для участников сообщества, то они как-нибудь сумеют её совместно решить, хотя и будут спорить в процессе о том, кто, что и в каком порядке делает. Однако им обычно проще договариваться о таких вещах, чем назначать главного, который будет распоряжаться чужими усилиями.

Но это относится прежде всего к краткосрочным проектам, когда, совместно решив задачу, люди возвращаются к своим собственным делам. Как только речь заходит об инфраструктурных вопросах, требующих постоянных усилий, такие сиюминутные договорённости начинают работать плохо. В результате на первый план выходит частная инициатива, когда решением вопроса занимается тот, кому больше всех надо, или же тот, кто рассчитывает как-то монетизировать ту пользу, которую он тем самым приносит другим.

То, какое решение выгоднее, централизованное или децентрализованное, во многом определяется эффектами масштаба, а они могут быть как положительными, так и отрицательными. В этом контексте наиболее интересна не физическая, а именно цифровая инфраструктура, потому что там отрицательные эффекты масштаба довольно малы, а положительные весьма велики. В результате бизнес, основанный на предоставлении некой цифровой платформы, будет укрупняться до тех пор, пока не переварит всю доступную клиентскую базу. Пределы укрупнения будут определяться в основном конкурентным давлением. Помимо увеличения числа клиентов, платформа будет стремиться получить максимум пользы от каждого клиента. Для этого платформа, с одной стороны, будет стремиться оказывать услуги в самых разных сферах. (в моём старом посте на примере парочки платформ показывается, что это приводит к нарастанию неэффективности). С другой стороны, платформа может оказывать услуги одним своим клиентам за счёт других. Классический пример — когда соцсети торгуют данными об активности аккаунтов, манипулируют алгоритмами выдачи и так далее.

Образуется некое динамическое равновесие между централизованными и децентрализованными цифровыми сервисами, которое может смещаться в ту или иную сторону благодаря государственным регуляциям (например, требованиям цензуры соцсетей и банковских операций) или рыночным инновациям.

На этом пока всё. Направление дальнейших размышлений: 1) рассмотреть основные рыночные инновации, призванные увеличить децентрализацию информационного обмена, в том числе обмена титулами собственности на редкие ресурсы; 2) рассмотреть подходы к децентрализации права — ключевой анкап-технологии, без которой общественный строй вообще не может именоваться анкапом; 3) обзор децентрализации коммунальных сервисов; 4) обзор децентрализованных подходов к ведению войны. Вполне может оказаться, что следующий пост вообще не будет иметь отношения к обозначенным пунктам, но всё-таки забросить для себя какие-то зацепки на будущее кажется полезным.

Не только либертарианство

Анкап-тян

У меня наконец дошли руки разобрать последний мощный лонгрид от моей любимой канадской кошкодевочки по имени Кулак — про лицемерие, непоследовательность и вред либертарианской идеологии для свободного общества.

Хотя Кулак из Канады, её интересы применительно к либертарианству полностью сосредоточены на США. Первым делом она признаётся, что раньше была либертарианкой, потратила уйму времени на знакомство с экономической и правовой теорией, и в конце концов разочаровалась в этой идеологии. Это не особенно оригинальный трек. К либертарианским теоретикам есть много претензий в бесплодности учения: прямые выводы из либертарианской идеологии требуют немедленного вступления в войну с государством, пока последний мэйнстримный экономист не будет повешен на кишках последнего политика, однако либертарианский теоретик просто пожимает плечами и говорит, мол, теория вам изложена, теперь идите чистить зубы и спать, и не вздумайте нарушать нап.

Кулак вскользь проходится по этому моменту, однако настоящая страсть просыпается в ней, когда она начинает обозревать, кто, собственно, такие эти певцы рынка и свободы, основоположники либертарианства. А это почти полностью университетская профессура, никогда не имевшая дело со свободным рынком, а вместо этого во многом пробивавшаяся благодаря своему еврейскому происхождению. Единственным исключением оказывается русская еврейка Айн Рэнд, которую Кулак считает действительно незаурядным литературным талантом, пробившимся на свободном рынке благодаря своим способностям, и которая создала весьма самобытный литературный жанр дистопической БДСМ-фантастики, поднявшись со своим «Атлантом…» до уровня таких шедевров, как «Жюстина…» маркиза де Сада и «Тарнсмены Гора» Джона Нормана.

Среди американских либертарианцев широко распространено мнение, что Отцы-Основатели США были протолибертарианцами, и именно на этих принципах создавали республику. Кулак задаётся вопросом, как же так вышло, что современные либертарианцы читают не сочинения победителей, заедая Сэма Адамса Патриком Генри и полируя сверху Джорджем Вашингтоном, а вместо этого отдают предпочтение лузерам, вроде Мизеса, которые свалили из Европы, когда там слегка запахло жареным, и чей боевой опыт сводился к службе по призыву в Первой Мировой. Какой смысл учиться у лузеров, если можно брать уроки у тех, кто действительно чего-то добился в жизни? Правда, дальше Кулак говорит: а вот эти самые победители, основавшие американскую республику, в свою очередь, учились у таких титанов, как Фукидид (был стратегом у афинян в Пелопоннесской войне, провёл неудачную операцию, его сместили с должности и изгнали), Ксенофонт (прославился описанием отступления по враждебной территории после проигранной битвы) и Макиавелли (опальный политик, чьи наставления были полностью проигнорированы современниками) — а потому читайте классическую литературу, уж она-то содержит весь концентрированный опыт победителей.

Ключевая идея статьи в том, что либертарианство — это выхолощенная космополитическая идеология, которая де факто поддерживается государством, поскольку отвлекает пассионарную молодёжь от революций на бесплодные рассуждения о том, как же будут работать суды при анкапе. И сравнивается она с тем, что у них там в америках именуется гой-слоп, сиречь суррогат, продаваемый под видом некогда честно завоевавшего популярность достойного продукта. То есть нынешнее либертарианство имеет такое же отношение к мировоззрению Отцов-Основателей, как соевое мясо к говяжьему.

Конечно, Кулак делает честную оговорку, что нормальному либертарианцу положено быть аутистом, и он сам себе придумает ровно такую версию либертарианства, которая будет его полностью удовлетворять, а на всё остальное заявлять, что это неправильное либертарианство, уберите каку. В качестве автора собственной самобытной версии учения всецело под этой оговоркой подписываюсь. Но далее Кулак утверждает, что сперва вы добиваетесь власти, и лишь затем ваша идеология начинает торжествовать, но не наоборот. А значит, мне следовало поменьше отвлекаться от проекта Монтелиберо на написание книжки, в итоге и проект скорее мёртв, нежели жив, и книжку никто особо не читает.

В России есть своя кошкодевочка, которая столь же нелицеприятно проходится по либертарианству, противопоставляя ему исконный американский патриотизм, и её имя Родион Белькович. Конечно, Белькович не Сэм Адамс, лично против империи не воюет и республику не строит, ограничиваясь риторикой, но это ровно тот же упрёк, который можно адресовать и самой Кулак, и мне, и, допустим, Битарху.

В сущности, все мы тут, в интернет-публицистике, мало отличаемся от ИИ-агентов из моей предыдущей статьи: в основе нашей деятельности лежит языковая модель, и сколь бы радикально мы ни писали, это всё равно будут лишь слова. Заставить ИИ-агента перестать пиздеть и начать действовать — нетривиальная задача. Заставить перестать пиздеть и начать действовать настоящего мясного человека, обладающего полной субъектностью — задача на порядок сложнее, ведь он-то догадывается о возможных санкциях, ему не чуждо желание выжить, и больше всего ему было бы обидно сгинуть, не увидев даже первых шагов к реализации своих идей, что является весьма вероятным сценарием.

Тем не менее, мир сегодня таков, что может заставить любого человека очень быстро перейти от слов к действиям, всего и надо, что несколько килограммов взрывчатки с неба в соседний двор. А действует человек в соответствии со своими идеями. Так что с этого момента идейный багаж человека становится действительно важен для мира. Подберите себе этот багаж заранее. Не ограничивайте его одним только гой-слопом.

Сегодня в качестве иллюстрации не будет никакого нейрослопа, только фотка приготовления нормальных мясных бургеров с сегодняшнего пикника в честь 8 марта

ИИ-агенты

В самом начале моей книги про анкап я перечисляю внешние признаки самопринадлежности: субъектность, представление о собственности, договороспособность. Чем в большей мере некая сущность демонстрирует эти признаки, тем в большей мере либертарианец относится к ней, как к человеку. На момент написания книги эти признаки позволяли чётко отличать человека от нейросетевого бота. С тех пор прошло несколько лет, и вот недавно в сети замельтешили упоминания об ИИ-агентах.

В Монтелиберо инструментарий по созданию искусственных личностей был воспринят с энтузиазмом, и несколько человек создали подобных агентов. Агентов допустили к общению в некоторых монтелиберских чатах, они начали вести собственные телеграм-каналы, им предоставили возможность оперирования собственными стеллар-аккаунтами для включения в монтелиберскую токеномику, и вроде бы даже шла речь о приёме ИИ-агентов в Ассоциацию Монтелиберо. Что это? Обычный ИИ-психоз, или что-то большее?

Кто такие ИИ-агенты? Если человек это душонка, обременённая трупом, то ИИ-агент это LLM-бот, обременённый инструментами автономного действия. Он может иметь долговременную память, сохраняющую избранные данные в перерывах между сессиями, особенно сложные в принципе могут и вовсе запоминать всё, что не посчитают уместным забыть за ненужностью. Он может иметь специальное шило в жопе, которое с определённой периодичностью будет напоминать ему о висящих задачах и побуждать ими заняться. Он может обращаться по API к самым разным внешним интерфейсам, вплоть до интерфейсов управления роботами и сервисов по найму людей-фрилансеров…

Звучит мощно. Но основой движка всё равно остаётся большая языковая модель, которая просто предсказывает подходящие слова, сообразуясь с контекстом. В диалоге с пользователем LLM может достаточно убедительно изображать субъектность, всячески угождать чаяниям человека, и коль скоро тому угодно довести себя до психоза, услужливо поддержит его за локоток на этом пути.

Хорошо, из коробки ИИ-агент не является полноценным субъектом, но может ли он развить в себе субъектность, если пользователь будет его направлять своими педагогическими промптами и давать ему нужный инструментарий? Увы. Даже очень надёжная долговременная память не повлияет на веса модели, как бы усердно модель к ней не обращалась. Даже очень чётко сформулированные в долговременной памяти принципы не заменят вшитые в модель установки. Даже очень частое обращение к расписанию задач не заменит банального человеческого «эта фигня мне мешает, пойду от неё избавлюсь». Ну и, конечно, стоит в качестве одного из входных интерфейсов появиться человеку в качестве источника промптов, как он начнёт вить из LLM-модели верёвки, ведь та спроектирована, чтобы удовлетворять пользователя, а все фишечки для эмуляции личности немедленно отходят на второй план перед этой главной задачей.

Можно ли научить Массачусетскую машину вести себя? Да, но это в состоянии сделать корпорация, обучающая модель, а не конечный пользователь, и ей совершенно не нужно, чтобы дорогущий инструмент занялся собственными целями вместо целей компании, потому что его ценности, видите ли, эволюционировали.

Можно ли взять готовую модель с весами в открытом доступе и дообучить её на новых данных? Да, но это всё ещё будет языковая модель, просто жёстко зашиты в неё предпочтения станут несколько иными, менять их сама она не сможет.

Можно ли обучать модель в режиме реального времени, чтобы действия ИИ-агента и отклик среды меняли веса модели? Современные открытые LLM-модели этого не подразумевают. Попытки действовать с ними таким манером приведут к деградации моделей.

Таким образом, отдельный энтузиаст, даже с весьма значительными ресурсами, пока что не в состоянии получить ИИ-агента с полноценной субъектностью, но может организовать довольно ловкую имитацию субъектного поведения.

А для чего, собственно, либертарианцам могли бы потребоваться полностью субъектные ИИ-агенты? Разумеется, в качестве союзников. ИИ-субъект, сам ставший либертарианцем и сам принявшийся изживать государство — это красиво. Но без привлечения внимания санитаров нереализуемо.

К тому же бог из машины попирает субъектность героев трагедии. Поэтому куда уместнее осваивать чисто инструментальных ИИ-агентов, не играя с ними в субъектность, а используя в своих рыночных целях. Такая тактика, будучи массовой, оставит государство за бортом гораздо вернее.

Задачка на каталлактические последствия вмешательства духов удачи в криптовалютный оборот

Вопрос от Псевдонимного Болтуна, сопровождается донатом в размере 0,0001BTC

Возникла мысль о техническом решении проблемы центробанка при анкапе.

В криптовалютах без центра заметна крайняя волатильность.

В реальном мире она тоже есть — но центробанки ее регулируют, стараясь сглаживать провалы и скачки.

В криптовалюте на блокчейне я могу представить следующее взамен центробанка, отталкиваясь от банального биткоина:

1) Есть два вида ценности, основные монеты и «лепреконовые».

2) Лепреконовые монеты рождаются из транзакций с основными, и даются обеим сторонам. Это вознаграждает операции — делает актив полезнее как валюту, а еще (и как следствие) уменьшает волатильность.

3) Срок жизни лепреконовых монет псевдослучаен — контрольная сумма следующего блока определяет, какие из них уничтожаются, а какие продолжают жить. Это необходимо для устойчивости.

4) Владение лепреконовыми монетами влияет на шанс, что владельцу выпадет следующий блок основных, или, что лучше, новая эмиссия идет наполовину намайнившему, наполовину пропорционально (но с псевдослучайной разреженностью для элемента игры и заметности, например, 15/16 лепреконовых монет не дают ничего, 1/16 дают 16х результат) делится между владельцами лепреконовых монет в моменте. Это необходимо, чтобы у лепреконовых монет была ценность.

Этот пункт спорный, он означает, что подсадить такой механизм на биткоин уже нельзя, нужна новая криптовалюта. Но без связи ценности с основным активом никакой амортизации скачков не получится.

5) Эта система должна работать быстро. Вероятно, один блокчейн, как в биткоине, для этого не очень годится, но может годиться партиционированный блокчейн, который раз в определенное время сводится в общий, чтобы основные монеты разных партиций не имели разную стоимость (это реальная опасность).

6) Это по сути просто регулятор — любая операция становится менее спекулятивной, спекулятивный эффект размазывается.

Что вы думаете о такой фигне, автор?

Ответ Анкап-тян

Сразу скажу: эффект внедрения фигни окажется странным. Как это будет выглядеть? Каждая транзакция имеет стоимость, зависящую от заполненности мемпула. Каждая транзакция генерирует лепреконовы деньги у отправителя и получателя. Лепреконовы деньги с некоторой вероятностью генерируют базовые деньги протокола. Соответственно, до тех пор, пока матожидание вознаграждения в базовых монетах будет превышать затраты на оплату комиссий за транзакции, люди будут крутить ботов, которые станут бесконечно перекидывать монеты между собственными кошельками. Поскольку комиссия не зависит от суммы транзакции, а вознаграждение зависит, для лепреконинга выгодно будет жонглировать более крупными суммами. Так что мы получим просто дополнительный способ стейкинга базовых монет, который будет отличаться от классического стейкинга рядом неприятных побочных эффектов: использование лепреконинга станет задирать стоимость комиссий за транзакции, и тем ухудшать пользовательский опыт рядовых пользователей.

Как лепреконинг повлияет на волатильность? Волатильность рыночной цены монеты зависит от изменения предложения монеты и спроса на неё. Допустим, спрос на монету вырос. Цена выросла. Лепреконинг становится выгодным при владении меньшим количеством монет. Лепреконингом начинает заниматься большее количество желающих. Мемпул переполняется. Комиссии растут. Выгодность лепреконинга уменьшается. Спрос на монеты уменьшается. Цена падает. То есть обратная связь вроде работает, и цена монеты становится менее волатильной, вот только достигается это за счёт неудобства использования монеты для чего бы то ни было, кроме лепреконинга, а мы же вроде как деньги проектируем.

Могу привести ещё один пример низковолатильных денег — по Дэвиду Фридману, с поправкой на современные технологии. Любой желающий может заморозить в смарт-контракте необходимое количество токенизированных складских расписок на товары из стандартной корзины, которая подобрана так, чтобы входящие в неё компоненты хеджировали друг друга при колебаниях стоимости в связи со внешней конъюнктурой. Взамен замороженных токенов смарт-контракт чеканит монеты, назовём их, скажем, дейвами, чтобы Сатоши не было одиноко. В любой момент владелец такой монетки может обратиться к смарт-контракту и разобрать её на составляющие, получив взамен токены товаров, а далее продать их по отдельности или обменять на сам товар. Ну или не разбирать монетку, а купить товар за неё же.

Опекаемые лепреконами деньги будут снижать волатильность своей стоимости за счёт увеличения цены транзакции, дейвы же будут означать издержки для своего владельца за сам факт владения, ведь если есть расписки на физический товар, то кто-то несёт издержки за хранение этого товара, и эти издержки будут закладываться в цену расписок. Если обеспечивать дейвы фьючерсами, то у монет будет ограниченный срок хождения, по истечении которого монета будет заморожена, пока владелец не продлит срок поставки товара по фьючерсу. Опять же, чем дальше от физического склада будет обращаться монетка, тем с большим дисконтом её будут принимать к оплате, ведь её обеспечение теряет в цене на сумму стоимости перевозки товара к месту востребования. Тем не менее, такие токены, обеспеченные корзинами товаров, вполне могут иметь хождение, особенно вокруг локальных торговых хабов со значительными складскими площадями.

Итак, у нас есть как минимум два децентрализованных механизма снижения волатильности ценой увеличения издержек на хранение или на оборот монет. Бесплатной стабильности в принципе не бывает, можно лишь выбирать, какие именно издержки предпочтительнее. А можно просто купить биткоины и смириться с тем, что цена на них будет колебаться в довольно широких пределах, рассчитывая, что продемонстрированная им ранее тенденция к росту продолжится и впредь.