Рубрика: Дискуссии

Некоторые посты порождают интересные обсуждения…

Грэбер, Мизес и эволюция

@SperryUNIVAC, которого я бесконечно уважаю за его бешеную работоспособность и весьма широкую сферу интересов, помимо всяких книжек на заказ и военно-технической аналитики, ведёт ещё маленький (чуть больше моего) канал чисто для души — про монетки. Я не слишком разбираюсь и не слишком интересуюсь, сколько там унций серебра было в каком талере, но вот когда он выложил мощный цикл текстов «Что такое деньги», тут я уже не могла не отметить его своим пристальным вниманием.

В основном текст представляет собой пересказ книги Грэбера «Долг: 5000 лет истории», но кое в чём акценты расставлены по своему.

Часть 1 — в которой автор сразу описывает экономику, как игру с нулевой суммой, но хотя бы констатирует, что не все придерживаются этого древнего убеждения. Также на сцене появляется понятие долга, как морального обязательства, являющегося основой всей экономической магии.

Часть 2 — в которой указывается, что сильный легко может навязать слабому такие условия долга, которые не имеют никакого отношения к справедливости. Вообще, идея долга базируется на насилии. Нет возможности силой истребовать одолженное — нет и института займов. Но если этим насилием злоупотребляют, то моральное обязательство платить долги ослабевает.

Часть 3 — здесь автор продолжает пересказывать, какая гадость эти ваши долги, но впервые не соглашается с Грэбером и отказывается однозначно осудить саму концепцию долговых денег. Мол, раз уж концепция долга привела к появлению государства, значит, это должно было приносить пользу человеческим сообществам под его ярмом, как бы от этого ни страдали отдельные люди.

Часть 4 — тут автор вслед за Грэбером высмеивает Адама Смита и объясняет, что деньги появились не из прямого натурального обмена, но сперва имели форму долговых расписок на удобные для хранения однородные товары, вроде зерна или скота, а монеты из драгоценных металлов появились куда позже, и были государственными.

Часть 5 — в ней описываются три типа экономических отношений, по Грэберу: коммунизм (внутри малых групп), обмен (для одноразовых транзакций с малознакомыми) и иерархия (долг невозможно выплатить, что влечёт зависимость). Коммунисты стараются не допустить иерархии, но стоит им умножиться в числе, и переход почти неизбежен. Рынки же создаются государствами, чтобы люди продавали свой товар за бесценок ради уплаты налогов (тезис призван вызывать батхёрт у всех сторонников жёсткой оппозиции государства и рынка).

Часть 6 — тут автор описывает, что, помимо кредитных товарных денег, с древности имели хождение также символические деньги, в которых оценивали ущерб имуществу, жизни и чести, столкновение же этих денежных систем приводило к тому, что система символических денег проигрывала. Грубо говоря, жизнь и честь становились товаром. Ещё автор упорно называет ирландских бардов скальдами, но это мелочи.

Часть 7 — описывается, как появление железа демократизировало войну, массовое насилие разрушило системы кредитной торговли, это привело к изобретению монет, монетами удобно платить наёмникам, а чтобы они могли их тратить, империи требовали платить монетами налоги. Итог — запуск основного движка всех античных империй: армия–рабы–монеты. Эти перемены привели к революциям в сознании, поэтому античность известна нам теперь, как время зарождения почти всех великих учений.

Эпилог — темп резко ускоряется, и в одном посте пробегается вся история от конца античности до конца наличности. До нового рывка военных технологий, который привёл к пороховым империям, Европа вновь сидела на товарно-кредитных деньгах, затем опять ощутила вкус к монетам, но вскоре снова плавно пересела на кредитные расписки уже на драгметаллы, а затем и вовсе на голимый фиат, который далее стремительно переходит в безналичную форму, дабы денежный оборот, во-первых, успевал за темпами денежных операций, а во-вторых, за амбициями государств по контролю над экономикой. Слово «блокчейн» было произнесено, а слово «биткоин» — нет, потому что в грэберовские концепции он не укладывается.

Глупо оспаривать антропологический материал, на котором Грэбер основывает свою денежную теорию. Поэтому сторонникам АЭШ куда логичнее было бы согласиться с ошибочностью теоремы регрессии Мизеса (сегодняшний спрос на деньги выводится из вчерашнего, и так далее вплоть до товара, имеющего потребительскую ценность, и который стал первыми деньгами), тем более, что от этого признания фундамент экономической теории не рассыпается. Есть различные функции денег — учётная единица, сохранение ценности, возможность передачи ценности и так далее. Нет ничего удивительного в том, что в разные времена разными народами практиковались разные способы реализовывать эти функции. Затем же в ходе истории произошла конвергенция, и теперь различные реализации этих функций мы под одну гребёнку называем деньгами.

Теорема регрессии была нужна в качестве обоснования того, что государство не способно создать покупательную способность деньгам. Ну, что ж, откажемся от этого сомнительного тейка: способно, и ещё как. Возьмите группу из десяти человек, одиннадцатому дайте девять жетонов и предложите распределить среди этой десятки, как ему будет угодно, причём предупредите, что через месяц тот из десятки, кто не предъявит жетона, будет убит. Жетоны будут иметь поразительную покупательную способность. Их распределитель получит огромное количество благ. А вам через месяц предъявят десять жетонов, как минимум один из которых будет поддельным, потому что жить-то хочется.

Не так важно, кто и когда создал первые деньги. Не так важно, кто и каким способом пытается наделить нынешние деньги покупательной способностью. Для либертарианца важно лишь то, как именно люди будут налаживать своё взаимодействие в отсутствие принуждения. Захотят — будут оказывать друг другу услуги без чёткой фиксации долга. Заходят — будут применять товарные расписки или токены, обеспеченные корзиной товаров. Захотят — обратятся к изделиям из редких материалов или к цифровым редким активам, таким как биткоин. Или будут применять разные способы для разных ситуаций и разных контрагентов, как оно и имело место в истории.

В заключение коснусь важного утверждения Сперри о том, что с точки зрения выживания и процветания крупных человеческих объединений, появление государства и совершенствование средств государственного контроля над деятельностью подданных оказались весьма полезны. Эта уверенность имеет право на существование, однако есть пара замечаний.

Во-первых, субъектом биологической эволюции является, после появления трудов Докинза, не вид, не популяция и не индивид — а ген. Аналогично, субъектом культурной эволюции является не человечество, не сообщество и не человек — а мем. То, что мемы о моральном обязательстве отдачи долгов и о необходимости иерархий успешно передаются из поколения в поколение, не обязано никак обусловливать процветание человеческих сообществ, в которых эти мемы широко распространены.

Во-вторых, даже если исходить из того, что эволюция в основном обеспечивает увеличение приспособляемости популяции к текущим условиям, это никак не гарантирует того, что некогда появившися эволюционным путём полезный признак сохранит свою полезность в новых условиях. Со времён появления первых государств условия взаимодействия людей сильно поменялись, и сегодня наличие государства, контролирующего повседневную жизнь людей и вещающего о некоем долге каждого подданного перед ним, уже не выглядит таким уж безусловно полезным для сообщества. С таким же успехом оно может рассматриваться как некий атавизм, которому суждено быть вытесненным иными формами человеческой организации.

Либертарианская теория войны, рецензия

@SperryUNIVAC

Писать рецензии на книжки друзей мне всегда бывало тяжело, потому что в одну сторону тянет требование объективности, а в другую — симпатия к человеку, затуманивающая взор критика. Потому я, обычно, такого конфликта внутренних интересов избегаю, но тут-таки решился взяться (тем более, что тема войны мне в целом близка). Решиться-то я решился, но очень долго подбирал нужный ракурс, ибо хоть книжка и небольшая, но понять — о чем она, я довольно долго для себя не мог. В процессе чтения я периодически бомбил, потом умилялся, потом снова бомбил и так по кругу, и дело пошло только тогда, когда я, наконец-то, понял, что же она мне напоминает. Об этом я, прежде всего, и поговорю.

Когда-то я читал похожую по размеру и тоже самиздатовскую книжку Warlordism 101, посвященную инструментальному анализу концепции варлорда с разнообразными историческими примерами, от успешных (Альваро Обрегон, Ли Ми) до провальных (барон Унгерн, Чарльз Тейлор, Чэнь Цзюнмин и прочие). Целью ее написания было, в том числе, создать Читателя, которого Автор побоялся бы встретить (по его собственным словам), проще говоря — это маленький карманный справочник, как стать успешным варлордом, на исторических примерах. Варлордом я, правда, пока не стал, но книжка, как мне кажется, вышла вполне практичной и полезной.

Либертарианская же теория войны при первом прочтении меня огорошила, как раз таки, своей относительной бесполезностью, особенно в тех разделах, где описывается сама война. Рекомендации автора занимают буквально пару абзацев и формулируются в духе «хорошо делай, плохо не делай» т.е. перед нападением бы надо провести разведку (конкретных рекомендаций, как, чем и т.п., увы, не предоставлено), если лезешь воевать — запасись ресурсами (мысль важная, но тривиальная), ну и тому подобное. В общем, с точки зрения искусства войны Сунь-Цзы полезнее, не говоря уже о Клаузевице.

Мэхен, Дуэ, Людендорф, Лиддел Гарт, Гудериан, фон Сект, Свечин, Мао Цзэдун, Бойд, Линд и Уорден: для желающих причастится военной мудрости XX века (XXI пока в процессе осмысления) нет недостатка в публицистике. Откровенно говоря, было бы сложно ожидать от скромного по объему томика расколупывания тем, сравнимых с генштабовскими учебниками, но, тем не менее, я под книгой о теории войн привык понимать несколько иное и потому изначально отнесся к написанному весьма скептически.

Так что же тогда нам предлагают, если не исчерпывающий труд по оперативному искусству, стратегии и прочим полезным вещам? Задумавшись над этим (и чуть было не скатив обзор в обычный поабзацный диспут) я был осенен. Книжка-то, в общем-то, совсем не про искусство войны, оно там дано такими скромными мазками, просто что бы ну было в принципе. Куда больше автора интересует вообще не это, а соотнесение войн с либертарианской философией, то есть, порассуждать на тему, что творится (и должно твориться) в голове либертарианца, который идет воевать. Разумеется, либертарианство как таковое вообще не очень совместимо с классической войной, когда куда-то под государственными флагами маршируют миллионы, но автор сходу делает финт и декларирует войну, как любое противостояние, в котором одна сторона жутко хочет физически прибить вторую, вот насовсем, чтоб не встал. Таким образом, война сразу переходит в уютную плоскость малых масштабов и оголтелого индивидуализма. Сразу представляется какой-то Дикий Запад, где фермер с винчестером отстреливается с чердака от соседа, решившего, что тот увел его корову. И видно, что описания того, что творится в голове у обоих акторов этого веселья, как раз таки, и занимают автора больше всего. Ему хочется изучить, как будут разгораться, протекать и прекращаться смертоубийственные конфликты в обществе таких вот атомарных сверхиндивидуалистов-рационалистов, сидящих по своим фермам с ружьями и киллдозерами, то есть, либертарианцев.

И тут я тоже чуть было не начал поабзацный диспут в духе «да не работают так бошки у людей!!», но снова остановился, потому что был окончательно просветлен. У Лема когда-то была серия фантастических рассказов, поданных в форме рецензий на несуществующие книги. С одной стороны, они были такими вкусными, что жутко брала досада, что саму-то книгу не почитать, а с другой — Лем мастерски открыл и закрыл тему, описав перипетии сюжета и героев так, что читать саму выдуманную книгу уже и нужды-то особо бы не было. Еще есть жанр внутримировых книжек, которые встречаются в различных романах, да даже РПГ, и на полном серьезе излагают какие-то концепции, жутко важные для обитателей этого мира, но к миру реальному, конечно, не относящиеся. Сочиняют их, как правило, чтобы погружение игрока или читателя было поглубже, и он мог через такое вот окошечко заглянуть в механику отношений и философий показанного мира.

Либертарианская теория войны напомнила мне именно такое издание: книжку, прибывшую из какой-то параллельной реальности, не имеющей к нашей никакого касания, мира тех самых фермеров с ружьями на своей земле и без правительств (да даже без крупных корпораций), которым нужно моральное (прежде всего!) руководство к действию: как поступать в согласии со своей верой, ежели сосед свел овцу, а частный суд, введенный в заблуждение, отчего-то решил, что овца — его. Это серьезный вопрос в мире атомарных рациональных сверхиндивидуалистов с ружьями, сидящих на своих фермах: имею ли я моральное право пойти к соседу и разнести ему хату, угрожая оружием? а что скажут уже мои соседи? а если он соберет соседей, наврет им про овцу, и не дожидаясь моего прихода придет шатать мой дом? Разумеется, для нас эти вещи представляют примерно такой же практический интерес, как перечисление Шестнадцати Дозволенных Ересей, под которыми подразумеваются Князья Даэдра из Oblivion, но для жителей такого гипотетического Либертарианского Дикого Запада все эти вопросы крайне важны.

И здесь автора уже нельзя упрекнуть в глупости или нелогичности: у него в голове, как у любого хорошего писателя, есть качественная и внутренне непротиворечивая картина такого дивного места, и для ее жителей он дает ответы на все вышеперечисленные вопросы. Когда и как либертарианцу допустимо вступать в войну, зачем, как ее прекращать, что делать, если повоевать пришлось с не-либертарианцами (вдруг на горизонте показалось государство, ахтунг!) и т.д., и т.п. Конечно, все изложено весьма конспективно, но изящным штилем ,и бегло (т.е. в рамках пары абзацев) затронуты практически все мыслимые вопросы, вплоть до потенциального ПТСР и осознания того, что война меняет людей. Вообще говоря, все мыслящие люди восточнославянского происхождения оказались, так или иначе, затронуты внезапной войной в Украине, которая уже, честно говоря, задолбала длиться. И любой как-то отрефлексировал свое отношение не только к ней, но и к войнам в целом, даже если сам о войне до того не думал. Эта книжка представляет интересный философский опыт либертарианской рефлексии о гипотетических войнах либертарианцев — тут, опять-таки, что автору ближе, и что он глубже чувствует, о том и говорит.

Кому это будет полезно? Ну, определенно не закоренелым материалистам, не верящим в либертарианский рай, и не тем, кто ищет конкретных рекомендаций в духе «штурм лесополосы в условиях дронного противодействия врага» или «особенности стратегии сильно децентрализованных армий». Эскапистам мир автора определенно зайдет, это факт, ну а практическую пользу из этого труда мы все извлечем, когда указанный мир наступит. Ну и определенно полезна окажется последняя часть книги, где, как раз, рассматривается уже вполне реалистичный случай: государства начали воевать (или внутри государства началась война) — что же этически оправданно будет сделать, чтобы сохранить и свою либертарианскую веру, и свою шкуру в такой ситуации, допустимо ли вписываться за кого-то, если да, то насколько, как, и почему, или этически оправданно просто свалить из этого блудняка подальше? В принципе, с учетом того, что, как уже говорилось, война затронула довольно много народа, среди которой явно была и целевая аудитория книги, обсудить этические вопросы поведения либертарианца на войне стран явно небесполезно. Отметим, что в начале автор делает отсылки к своему первому труду — введению в либертарианство — и четко дает понять, какова целевая аудитория книги (по сути, это второй том, продолжающий тему), так что, с этой точки зрения, все корректно. Если вы в нее не попали – нет смысла роптать на текст.

А, ну и в заключение нельзя не отметить самую оригинальную фишку автора. Эмоции, которыми руководствуются люди (и которые по определению иррациональны), он рассматривает как мнимые сущности, т.н. духи, которыми люди могут быть одержимы, и которые вполне реальны с точки зрения физического влияния на мир и своеобразных хотелок. Т.е. можно сказать, что человек убил кого-то из ненависти и мести за печальную участь украденной у него овцы, а можно сказать, что он сделал это, т.к. был одержан духом овцы, жаждущим отмщения, и дух этот не успокоится, пока не прольется кровь обидчика. Изложено все это, опять-таки, изящно и поэтично, возникает вопрос – насколько оправдано вводить лишние сущности? С одной стороны, вроде бы ничего нового мы не сказали, с другой – подчеркивается иррациональность человеческого поведения, которая привозит к вполне материальным последствиям, и дается единообразный взгляд на весь спектр такого поведения. Так что, надеюсь, метафора укоренится, она весьма небанальная.

Либертарианская теория войны, сотканная из противоречий

Уважаемый Алекс Розов, левый анархист и автор цикла трансутопий, ознакомился с моей «Либертарианской теорией войны» и поделился впечатлениями у себя в канале. Мне пришлось добавить слово «левый» к его представлению, чтобы читателю было понятнее, откуда он берёт такое странное представление об анкапе:

Общество анкапа основано на принципе ненападения. Каждый член общества признает сложившееся распределение собственности, и обещает не захватывать силой то, что признано за кем-то другим.

Для левых довольно характерно говорить не о способах получения собственности, а о распределении собственности, не о методах (обмен), а о результатах (неравенство) и так далее. Впрочем, мне грех возмущаться чужим тяготением к таким холистическим конструкциям, коль скоро я сама в своей книжке оперирую понятием коллективных умозрительных субъектов aka духи.

Войну за ресурсы я рассматриваю в рамках своей классификации, как одну из трёх причин войны, и отдельно указываю, что для либертарианцев такой вид войны маргинален: хотя силовая добыча ресурсов может быть правомерной (в случае реституции), она обычно слишком дорога, чтобы иметь смысл. Алекс же трактует текст так, как будто он весь про захват ресурсов, а всё прочее, видимо, малозначительные лирические отступления, какая-то там война за свободу, о чём вы вообще. Не знаю, то ли весь пафос книги полностью прошёл мимо него, то ли эта часть рассуждений для него слишком банальна и потому не нуждается в отдельном разборе, то ли для Алекса просто не характерно говорить об этике там, где она не поверяется экономикой. В какой-то мере эпиграф к книге как раз является для меня полемикой с таким чисто экономическим подходом к конфликтам.

Дочитав до раздела 2.3.3 (надеюсь, потом он продвинулся и дальше), Алекс увидел там логический тупик: война это дорого, может возникнуть соблазн силой добывать ресурсы у непричастных, а это беспредел, вот и кончился ваш анкап. На этом, собственно, его разбор книги и завершается.

Между тем, в тексте прямо говорится, что даже если подобные реквизиции и сопровождаются обещаниями всё компенсировать, то подвергнутый реквизициям всё равно имеет полное право сопротивляться этому любыми средствами вплоть до летальных. Иначе говоря, он может счесть это началом войны против него, где он обороняющаяся сторона, и с ним, блин, не поспоришь, потому что он прав, поэтому старайтесь даже во время войны оставаться в рамках добровольных сделок с посторонними, не наживайте себе новых врагов. Может быть, мне стоило артикулировать этот момент как-то более чётко. Может быть, Алекс просто искал, к чему бы придраться. Если считаете, что текст стоит подправить, предлагайте варианты.

Что не так с войной, часть 2

Теперь уже допишу от себя, что думаю по двум обозначенным темам: вырождению стратегии и исчезновению готовности к жертвам.

Что исторически представляет собой успешная наступательная стратегия? Внезапное начало войны, быстрое выполнение заранее намеченных целей, политическое закрепление успеха. Лучший стратег всех времён и народов — Чингисхан. Успешная оборонительная стратегия: сорвать планы нападающего, нанести убедительное поражение, натравить других соседей нападающего на его беззащитные тылы и, опять-таки, политически закрепить успех.

Провальная наступательная стратегия — либо вовсе разгромно проиграть на оперативном уровне, либо, исчерпав потенциал внезапности, ввязаться в войну на истощение. Провальная оборонительная стратегия — дать противнику обезглавить свою централизованную структуру управления, не суметь избежать деморализации сил обороны.

Когда в мире появилось чёткое разделение на клуб великих держав и все остальные страны, то быстро оказалось, что наступательные стратегии для великих держав в отношении друг друга перестали работать: даже вчистую проигравшая сторона не готова мириться с поражением, и ещё меньше с поражением великой державы готовы мириться другие великие державы. В результате долгое время это выливалось в чисто колониальные войны, где наступательные стратегии европейцев как правило отлично работали.

Но после второй мировой началась общая демократизация мировой политики. Страны получили формальное равенство, на межгосударственном уровне был принят догмат о нерушимости границ, оформились новые крупные межгосударственные союзы — и в результате эпоха территориальных завоеваний, а вместе с ней и эпоха соответствующих стратегий закончилась. Теперь в качестве эрзаца завоевательной стратегии рулила стратегия поддержки политической нестабильности в целевой стране и привод там к власти группировки, которая далее объявляла свою страну союзником поддержавшего её государства. Агрессивная война стала задачей спецназа, а успешная армия стала де факто конгломератом инструментов для тех или иных спецопераций. Единственным исключением остался Израиль, который возник уже после второй мировой путём войны со всеми своими соседями, и продолжает долгие десятилетия успешно территориально расширяться за их счёт — до тех пор, пока не получает дипломатического признания от очередного соседа, что позволяет зафиксировать кусок границы.

Таким образом, единственной успешной стратегией территориальных захватов стало многолетнее отгрызание земли у соседа — при условии, если удаётся игнорировать давление мировой общественности по возвращению к довоенному статус кво до тех пор, пока такое возвращение не становится немыслимым. В принципе, ровно эту стратегию сейчас осуществляет и Путин.

Что касается оборонительных стратегий, то они во многом развивались зеркально по отношению к наступательным. Противник будет расшатывать твой политический режим? Успешная оборонительная стратегия заключается в полной зачистке внутриполитического поля от всяких зачатков оппозиции. Противник будет игнорировать мировую общественность — значит, мировая общественность должна вопить в твою пользу так громко, чтобы её нельзя было игнорировать, и в первую очередь этим должна заниматься оппозиция в стране-агрессоре и её ключевых союзниках. Противник тяготеет к спецоперациям и не готов к войне на истощение? Значит, надо выработать иммунитет к обезглавливающим ударам и готовиться партизанить.

Остаётся добавить, что все эти стратегии не оставляют никакого места для выгоды народу той страны, чьё правительство реализует хоть наступательную, хоть оборонительную стратегию. Для лиц, которые не получают прямой выгоды от политического движа, любые войны заведомо убыточны. Поэтому не так уж важно, идёт ли речь о хипстере с привычкой к высокому заработку и большому ассортименту смузи, или о каком-нибудь шиномонтажнике с привычкой к умеренному заработку и большому ассортименту пива — они не станут политической опорой для той или иной провоенной клики. Отсюда тяга агрессивных правительств к люмпенизации подданных, чтобы отбить у них сибаритские привычки и сделать государство их единственной надеждой на выживание.

Резюме: и Соня, и Сперри, в целом корректно обозначая тенденции, несколько утрируют их. И стратегии не полностью выродились, хотя и сильно изменились вслед за изменением характера войн — и принудить людей к войне в интересах правительства в целом можно, просто на это должен тщательно работать весь политический режим. Отсюда мой основной вывод: государства ещё не исчерпали себя в качестве системного фактора внешней агрессии, но добиваться этого они могут лишь ценой сильного повышения агрессии внутренней, а это несовместимо с долгосрочным экономическим ростом. Те силы внутри государств, которые заинтересованы в экономическом росте, будут сдерживать провоенные настроения в правительствах.

Ещё немножко о налогах и смерти

Статью Сперри о том, что нет смысла возражать против налогов, активно обсуждали в комментах телеграм-канала, что во многом и было целью публикации. Вкратце, текст о том, что не мытьём так катаньем даже на свободном рынке у вас всё равно выцыганят сопоставимую с государственными налогами сумму и потратят её примерно на то же, на что её потратило бы государство, а раз нет разницы, то зачем возмущаться.

В статье показываются две крайности. Одна крайность — организация предприятия, требующего уйму неквалифицированного труда, в условиях, когда рабочая сила водится в огромном избытке. Апеллируя к историческим примерам, Сперри напоминает, что при этом обычно выгоднее платить работникам сущие крохи, и лучше даже не деньгами, а токенами на еду, недовольство же подавлять при помощи организованного насилия. Другая крайность — организация предприятия, требующего штучных высококвалифицированных специалистов, которых замаешься искать, да ещё нужно следить, чтобы их не переманили конкуренты. Тут работодатель не просто платит им нехилую зарплату, но ещё и обеспечивает нехилые бонусы, от банальной кофе-машины в комнате отдыха до фитнес-залов, дорогой медстраховки для всей семьи работника, гибкого графика работы и опционов на акции компании.

В обоих крайних случаях Сперри даёт понять, что работник не свободен и вынужден жрать, что дают. В одном случае — токены на убогую еду в лавке при плантации вместо простой человеческой зарплаты. В другом — ненужный ему фитнес-зал вместо простого увеличения зарплаты. А почему, собственно, так происходит?

Для того, чтобы было выгодно принуждать насилием к труду, он должен быть весьма однотипным, сконцентрированным в пространстве и не подразумевающим активных перемещений. Только в этом случае можно обойтись мобильными вооружёнными надсмотрщиками, которых должно быть весьма мало по отношению к работникам, иначе труд головореза перестаёт окупаться. Таким образом, обработка кустов или добыча минерального сырья отлично оптимизируются под массовый рабский труд, а вот выпас скотины — уже не особенно. Но, так или иначе, в условиях свободного рынка если уж ты сколачиваешь шайку головорезов для организации принудительного труда, тебе придётся быть главарём головорезов. Расслабишься — и назавтра обнаружишь, что твой бригадир занял твоё место, а тебя уже гонит собирать бананы.

Разумеется, плантатор не заинтересован в таком исходе, он хочет, чтобы его право собственности было защищено, а работники, даже вооружённые, знали своё место. И тут ему на помощь приходит государство. Оно-то и становится гарантом того, что бригадир охраны станет умеренно прилежно выполнять свою работу за звонкую монету, а не захватывать себе плантацию. За это государство берёт налоги, и на них содержит армию с полицией. С этого момента плантатор обречён. Завтра государство поднимет налоги на землю, введёт налоги на наследство, национализирует латифундии или ещё как-то оптимизирует привилегированный класс, потому что тот слишком много жрёт, и его раскулачивание неизбежно будет популярно в народе. Получается, что за долю от своей прибыли плантатор имеет всё те же токены на защиту, подобно тому, как его работники получают токены на еду. А качество обеспечения токенов будет произвольно снижаться по мере увеличения аппетитов эмитента.

Итак, либо ты суровый спартиат, который лично с коллегами устраивает криптии, чтобы илоты знали своё место и не помышляли о бунте, либо ты вырождаешься в изнеженного сибарита, делегировавшего свои функции принуждения на аутсорс, и вопрос твоего упразднения становится фактически решённым.

А что со вторым крайним случаем? Вообще говоря, на свободном рынке мегаквалифицированных специалистов они не станут жрать, что дают. Работодатель оборудует ему фитнес-зал в офисе, потому что тот хочет именно это. Ему лень идти тягать железо после работы, он хочет иметь такую возможность, когда приспичит, а если работодатель к такому не готов, так на то есть его конкуренты. И если фитнес-зал работнику наскучит, то ему без проблем поставят рядом бар, только работай, золотце. Ничего лишнего не хочешь, просто побольше денег — вот тебе побольше денег, и работай хоть из дома. Разумеется, все эти меры по увеличению лояльности приносят работодателю пользу лишь в случае, когда специалист искренне наслаждается своей работой, но иначе и быть не может, в противном случае он не приобрёл бы свою выдающуюся квалификацию.

Однако, даже если главным локомотивом корпорации и будет несколько мегапрофессионалов, без команды середнячков она всё равно не обойдётся, кто-то должен брать на себя и рутину. И вот им-то уже не приходится выбирать, фитнес, бар или кэш на руки. Во-первых, не по чину. А во-вторых, соцпакет уменьшает прибыль, следовательно, уменьшает налог на прибыль. Зарплата же, наоборот, требует оплаты налога на зарплату. Поэтому корпорации часто бывает выгоднее платить своим рядовым сотрудникам на руки поменьше, зато оказывать натуральные услуги, что, конечно, порождает ассоциации с токенами на еду в столовой при плантации.

Ну хорошо, а корпорации-то зачем нужно государство? Затем же, зачем и плантатору: защищать интересы корпорации грубой силой (главным образом через ограничение входа на рынок для конкурентов, плюс госзаказы). Разумеется, корпорация в результате тоже оказывается уязвима, если тот или иной высший госдеятель решит её раскулачить. Что может быть заменой госрегулятора? Как и в случае с союзом плантаторов, это должен быть некий ситуативный союз представителей отрасли, договаривающийся о добровольно соблюдаемых нормах и стандартах. Если сам по себе бизнес корпорации не основан на принуждении, то жить без государства ей всё-таки несколько проще, чем латифундистам.

Таким образом, государство уже самим своим существованием оказывает разлагающий эффект на крупный бизнес: оно снижает его издержки на насилие в адрес работников или конкурентов, и в результате бизнес приобретает государственные черты. Мелкому бизнесу примазаться к этому механизму куда сложнее, поэтому он даже в существующем государстве оказывается более чистым рыночным агентом, а потому с куда большей лёгкостью переживёт упразднение государства. Тут у анкапов остаётся только один вопрос: а может ли общество без государства поддерживать высокий уровень структурной сложности и глубокое разделение труда при отсутствии крупного бизнеса? Или может ли крупный бизнес оставаться таковым в отсутствие государства? Я пока подвешу этот вопрос.

Роботы и Ковентри

Недавно Битарх с Волюнтаристом предложили в качестве тезиса к своей идее биоусиления морали повесть Хайнлайна «Ковентри». Вкратце сюжет: главный герой отстаивал право на физическую агрессию и вместо психологической коррекции предпочёл ссылку к таким же агрессорам. Там он нахлебался местных нравов, а когда обнаружил, что эти варвары планируют вырваться из своего загончика и поработить мирных жителей снаружи, то выступил на стороне тех, кто его изгнал, будучи готов даже на ту самую психологическую коррекцию.

Выводы Битарха с Волюнтаристом: коррекции не надо бояться, примите её добровольно, не обязательно перед этим устраивать себе экскурсию к агрессивным дикарям.

Роберт Хайнлайн — грандмастер американской фантастики, однако только один из трёх. Книги Артура Кларка на российских просторах не слишком известны, так что не будем о нём, лучше посмотрим, что на тему коррекции агрессивного поведения пишет третий грандмастер — Айзек Азимов.

В его версии истории будущего люди активно использовали антропоморфных роботов, разум которых, из страха перед бунтом машин, ограничили тремя законами, ныне общеизвестными. Колонизировав при помощи роботов несколько десятков планет, люди построили там уютное космонитское общество, где численность людей комфортно мала, а численность прислуживающих им роботов комфортно велика. Роботы не только сами не применяли к людям насилие, но и пресекали подобные попытки со стороны кого бы то ни было. Это сделало жизнь безопасной, а привычку к физическому насилию полностью изжило. Одомашнив свои планеты и одомашнившись сами, космониты прекратили всяческую экспансию и сосредоточились в основном на продлении своей жизни.

Те же, кто оставался на Земле, имели слишком большую численность, и лишь кучковались всё плотнее, чтобы экономить на коммунальных расходах за счёт положительных эффектов масштаба. В итоге они приобрели страх перед дикой природой, и также утратили способность к космической экспансии.

Из этой ловушки Азимов вытащил человечество буквально при помощи бога из машины. Некий робот случайно приобрёл способность читать и исправлять человеческие эмоции, преисполнился мыслей о благе космической экспансии для человечества и выпнул это самое человечество с Земли без роботов пинком под сраку, а затем ещё и погасил за уходящими свет, чтобы не вздумали возвращаться — запустил механизм, который постепенно сделал Землю полностью непригодной для жизни. Результат — двадцать тысяч лет экспансии и звёздных войн, заселение всей галактики, а затем переход к хайв майнду, общегалактическому разуму — но не столько для того, чтобы уютно жить без насилия в рамках единого человечества, сколько для того, чтобы суметь в случае чего эффективно противостоять вторжению из иных галактик.

Итак, Азимов при помощи своего художественного инструментария демонстрирует, что агрессия жизненно необходима человечеству для экспансии и защиты от Чужих, когда же пространства для экспансии нет, то наступает время для коррекции агрессивного поведения, но это вынужденная мера, наподобие лекарств для подавления иммунной реакции, и если ею чрезмерно увлечься, то человечество слабеет и вырождается. Для любого человеческого общества, согласно Азимову, самое лучшее состояние — это период его экспансии, когда люди энергичны, предприимчивы и исполнены здоровой агрессии, направленной преимущественно на внешний мир. И воплощают этот идеал у Азимова торговцы — люди, покоряющие фронтир и исследующие, какие там есть полезные ништяки, которые можно дёшево добыть и затем дорого продать в цивилизованных краях.

В чём отличие этого мира от общества, показанного в «Ковентри»? Там агрессоры попадают не на фронтир, а в резервацию. Их агрессия направлена друг на друга, идёт положительный отбор по уровню изобретательности и отмороженности агрессоров, и рано или поздно они переходят к экспансии, находя способ прорвать барьер, которым от них отгородились цивилизованные и мирные люди. Именно мир «Ковентри» — это идеал современной западной цивилизации в нашей собственной версии Земли. Эта цивилизация устала от войн и хотела бы жить с варварами в мире, ну или хотя бы отгородиться от них, хотя сторонников такого отгораживания наиболее цивилизованные представители западной цивилизации и упрекают в избыточной жестокости, ведь варварская культура тоже ценна и самобытна, надо просто помочь варварам вкусить прелестей цивилизации, и всё будет хорошо.

В таком виде западная цивилизация обречена. Битарх с Волюнтаристом, чувствуя это, отстаивают идею о психокоррекции, однако ведут речь прежде всего о том, чтобы устранять агрессию внутри цивилизованного общества. И это их риторическая ошибка. Их идеи были бы восприняты совершенно иначе, если бы они говорили о психокоррекции именно как о наступательном оружии против варварства.

Вбомбить африканских дикарей, русских орков, мексиканские картели и прочую сволочь в эмпатию и вежливость серотониновыми бомбами! Отстричь им психопатию под самый корень! Цивилизация будет наступать, пока последний исламист не поцелует даме ручку!

Вот тогда — зайдёт.

Достоинство для стада, честь — для личностей

Битарх с Волюнтаристом утверждают, что из двух культурных моделей поведения — чести и достоинства — для либертарианцев привлекательнее вторая, поскольку первая коллективистская, вторая индивидуалистическая.

Будем использовать те же определения. В культуре чести положение человека определяется тем, насколько его поведение соответствует неким высоким стандартам. В культуре достоинства человек ценен самим фактом принадлежности к людям.

Отсюда легко сделать как выводы статьи, так и противоположные: честь — это про индивидуализм, ведь человек сам отстаивает свою честь или выбирает бесчестие; достоинство же — штука коллективистская, поскольку только от коллективных веяний будет зависеть, что оскорбляет человеческое достоинство, а что не оскорбляет. Другие люди в рамках «культуры достоинства» могут оказаться настолько ценными, что их достоинство будет унижать любой косой взгляд, и закон будет карать это, скажем, лишением свободы за «разжигание ненависти».

Если сегодня человек вместо индивидуального действия выбирает надеяться защиту безличного закона, то завтра этот же закон лишит его достоинства, а способность к индивидуальному действию человек уже растерял на предыдущем шаге.

На чём основана культура чести? На том, что человек всегда готов продемонстрировать свою готовность защищаться от посягательств окружающих, и тем самым избавляется от необходимости повторять это вновь и вновь. Окружающие видят готовность к отпору и остерегаются ущемлять чужую честь. Разумеется, понятие чести шире готовности к насилию, но в обсуждаемой статье оно сводится лишь к этому, поэтому не будем излишне расширять тему.

А что есть культура достоинства, если описывать её на языке культуры чести? Это презумпция того, что каждый может отстаивать свою честь. Я не знаю, действительно ли каждый встречный — человек чести. Но я буду предполагать это, и исходить в своём поведении из этого. Поэтому я не стану посягать на то, что ему дорого, зная, что его честь велит ему это защищать. Он достоин этого. Иначе говоря, достоинство вырастает из чести. Оно ограничивает честь, но не отрицает её.

Битарх с Волюнтаристом предлагают отринуть честь в пользу достоинства. Они хотят лишить человека права силой отстаивать то, что ему дорого, и при этом уповают на то, что в культуре достоинства будет соблюдаться закон. Но они забывают напомнить, что закон может стать любым. Общество с достойными законами (имеются в виду не писаные нормы, а реальная практика их применения) сохранит культуру достоинства. Общество с недостойными законами её растеряет. Но что заставит людей воевать за достойные законы и против недостойных? Честь, разумеется!

Резюмирую. На самом деле, мы говорим об одном. Уважение к ценностям индивида важно для построения процветающего общества. Но мы не сходимся в вопросе о средствах. Если сводить NAP только к отказу от инициации прямого насилия, то посягательство на чужую свободу может обходить NAP косвенными методами. Именно поэтому саму способность к проактивному насилию у человека отнимать нельзя. Без этой способности человек не сможет противостоять своему порабощению. Битарх с Волюнтаристом разрабатывают механизмы усиления ингибитора насилия. Если бы их средства работали, это бы сделало меня их врагом. К счастью, они работают лишь на бумаге.

Об одном возражении против панархии

Тут Георгий Фриман высказал занятное замечание насчёт панархии:

Проблема панархии как оптимального мироустройства, на мой взгляд, лежит в области человеческой психологии. Ожидаемо, что либеральные юрисдикции будут экономически более успешными, более благополучными материально, нежели юрисдикции социалистические. И обязательно будет происходить то, что уже происходило в мире с замкнутыми субобществами типа евреев. Неблагополучные, бедные экстерриториальные юрисдикции обязательно обвинят в своём неблагополучии богатые либеральные юрисдикции: «паразитируют на нас», «обокрали нас», «жируют за счёт нас». И это обязательно приведёт к иррациональным конфликтам, войнам и погромам. И, в конечном итоге, к уничтожению института ЭКЮ и панархии как идеи.

Действительно, на примере этого предположения мы видим интересный феномен человеческой психологии. Ответ на высказанное опасение уже находится в самом описании опасения, однако игнорируется. «Если люди будут гулять по улицам, нарядно одевшись и посылая всех нахуй, то они быстро столкнутся с насилием в свой адрес, поэтому институт прогулок по улицам вскоре будет уничтожен, как идея». Но ведь можно не посылать всех нахуй.

Аналогично, уважаемый Г. Фриман предлагает обратить внимание на плачевную судьбу закрытых экстерриториальных субобществ и немедленно пророчит ту же судьбу открытым субобществам. Либеральная экстерриториальная юрисдикция — это не тайный клуб с семью ступенями посвящения, а просто клиенты судов и прочей правовой инфраструктуры, работающих согласно либеральным нормам, а именно уважения свободы и частной собственности. Любой клиент коммунистической юрисдикции может войти в либеральную юрисдикцию, если, конечно, господа коммунисты его выпустят, выделив причитающуюся ему долю общественной коммунистической собственности. А если не выпустят, то претензии будут, полагаю, не к либералам.

Проблема, описанная Г. Фриманом, вполне характерна для зажиточных территориальных сообществ с развитым перераспределением в пользу бедных: бедные почему-то стремятся просочиться на территории таких сообществ, а те, кто уже просочились, почему-то резко перестают любить мигрантов и требуют закрыть границы. Разумеется, после закрытия границ подобное территориальное сообщество начинает восприниматься многими окрестными коммунистами как жирующее за счёт соседей образование, которое подлежит уничтожению. Однако до тех пор, пока в этом территориальном сообществе нет принудительной социальной поддержки, в нём нет и проблем с мигрантами: они просто прутся туда, рассчитывая заработать, и у многих это получается.

О необязательности либертарианской метафизики

Недавно на канале «Классический либерал» вышел пост «О необходимости либертарианской метафизики«, который меня немножко зацепил. Автор обвиняет современных либертарианцев в том, что они отошли от чистой и понятной концепции данных Богом естественных прав, и принялись разводить какую-то атеистическую номиналистскую муть, но поскольку их идеология стоит на столь шатком основании, как номинализм (то есть отрицание реального существования идей и утверждение вместо этого, что мир состоит из уникальных объектов, а любые обобщения — это просто термины) — то и доказать либертарианцы никому ничего не могут.

Разумеется, идея данных Богом естественных прав полностью разбивается простым возражением: нет, это мне Один дал естественные права, потому что я его чту, а ещё он дал мне право тебя ограбить и взять в рабство, тебе же он не дал никаких прав, потому что ты и меча-то держать не умеешь.

Номинализм лежит в самом сердце научного метода. Наблюдая бесчисленное множество уникальных объектов и явлений (точнее, просто получая сигналы от органов чувств), человек подмечает паттерны, выдвигает гипотезу о характере наблюдаемой закономерности, тестирует эту гипотезу, встраивает её в теорию, теории существуют в рамках научной парадигмы, но процесс наблюдений за миром не прекращается, а значит, появятся новые гипотезы, теории и парадигмы, которые будут корректнее описывать и объяснять наблюдаемое.

Либертарианство как идеология существует столько, сколько существует власть человека над человеком и, соответственно, желание избегать власти над собой. А понятия, в которых эта идеология описывается, в разные времена и в разных обществах отличаются. Можно разве что условно проследить, что вот в 18 веке появилось понятие самопринадлежности, а в 20 веке любимый всеми напчик, глядишь, ещё через два века на слуху среди тогдашних либертарианцев будет ещё какой-нибудь модный принцип.

Построить систему логически корректных выводов из не противоречащих друг другу постулатов — не такая уж сложная задача. Перестроить систему в соответствии с тем, что какое-то из используемых понятий было переопределено — тоже не проблема. Проблема в том, как сделать эту систему общепринятой, или хотя бы доминирующей, или хотя бы авторитетной, или хотя бы известной. Старая теория имеет массу преимуществ перед новой: она тоже объясняет мир, она тоже предсказывает факты, и плюс к тому она уже принадлежит к доминирующей парадигме. Новой же ещё предстоит доказать, что и описательная, и предсказательная сила у неё выше, и с другими теориями она стыкуется лучше. Как она это делает? Обычно довольно незамысловато: просто выживает, пока носители старой парадигмы физически не вымрут (привет Одину).

Поэтому либертарианцам и не нужно доказывать что-то своим противникам. Их задача — сохранять и постепенно расширять ядро сторонников, накапливать опыт применения своих теорий, собирать полезные технологии, которые работают в рамках либертарианства и барахлят в рамках иных идеологий… Ну и, конечно, не вымереть физически раньше своих оппонентов.

А уж как там будет определяться понятие «человек» к моменту, когда либертарианство станет доминировать, это вопрос сугубо удобства применения. Кому-то сойдёт «двуногое без перьев», кому-то «представитель вида хомо сапиенс», а кому-то понятие «человек» уже покажется избыточно узким, так что будет он оперировать уже каким-нибудь «правосубъектным агентом». И Бог с ним.

Битва научных парадигм

Моё знакомство с Максимом Франтишковым

Наконец-то получилось дослушать анонсированные мной ранее долгие и душные дебаты между Максимом Франтишковым и Алексеем Камендантом о проблемах обоснованности либертарианской теории.

Оным предшествовала беседа Богдана Литвина с означенным Максимом Франтишковым, где тот, поведал о том, какие он видит пробелы в либертарианской теории.

Основной тейк Максима из этой первой беседы был в том, что самопринадлежность — не такой уж нужный концепт, прямое применение которого наталкивается на многочисленные пограничные случаи и коллизии, вроде правового анализа взаимоотношений родителей и детей — а если мы соглашаемся на возможность безнаказанного ущемления родителями основанных на самопринадлежности прав детей во имя их же блага, то это буквально в один шаг оправдывает патернализм в любых сферах, и этатизм как его высшее проявление. У меня в книжке подобные проблемы вкратце разобраны, однако в лице Максима Франтишкова (по крайней мере, в приведённых двух беседах) мы имеем не столько теоретика, сколько эрудита, который детально изучил теоретические труды Мизеса-Ротбарда-Хоппе и уверен, что на последнем либертарианская теоретическая мысль остановилась, и теперь все либертарианцы дрочат на эту троицу вприсядку, не двигаясь в своих изысканиях дальше.

Далее Максим показывает, что нет никакого права, кроме права сильного, а либертарианские соображения об этике и праве — это просто идеология слабых. Сильный берёт, что хочет, а слабый возмущается, мол, по какому праву, однако терпит и восстания не поднимает. В заключение, он предлагает либертарианцам признать этот вывод в качестве факта, и действовать, исходя из этих соображений. Надо сказать, это кое в чём соотносится с моим определением прав как претензий, с которыми смирились, однако либертарианская идеология не будет, на мой взгляд, достаточно жизнеспособной, если она станет органично ложиться только на мировоззрение людей в слабой позиции, а едва человек становится достаточно силён, как он станет с презрением отбрасывать всяческое либертарианство. Именно в демонстрации того, что для сильных либертарианские подходы также способны улучшить жизнь, и состоит наша задача идеологической экспансии.

Что касается дебатов с Камендантом, то мне сильно не понравился формат, модератор мог бы хоть как-то бить Максима по рукам, когда тот нёс офтопик, выходя за любые разумные тайминги. С другой стороны, Максим заявил в самом начале, что вот, дескать, либертарианцы вечно выходят на дебаты лишь для того, чтобы проиграть, ну и тут же наглядно продемонстрировал, что для доминирования в дебатах важно не качество аргументации, а напор. Жанр, дескать, такой, поэтому изучайте бои без правил, может, кого и победите.

Тем не менее, мне глянулась пара тейков. Один от Каменданта, когда он сказал, что по мере универсализации правовой системы и сращивания отдельных местечковых правовых систем локальные особенности из них уходят, а та основа, которая остаётся — и есть естественное право. А либертарианская идеология на это самое естественное право отлично может опираться.

Второй тейк был от Максима, о том, что этической системе либертарианства нет никакой нужды оправдываться через другую этическую систему, например, утилитаризма; системе следует быть замкнутой на своих собственных ценностях. В принципе, нечто похожее писал и Ротбард, когда, анализируя позицию Мизеса, отмечал, что для либертарианца свобода будет предпочтительнее, даже если каким-то невероятным образом получится соорудить работающую версию коммунизма, которая будет умножать материальное благополучие людей эффективнее, чем свободный рынок. Так что либертарианец может радоваться, что законы экономики на его стороне, но его этическая позиция должна опираться не на это обстоятельство, а корениться в более фундаментальных вещах.

Так что, в конечном счёте, послушать на полуторной скорости эти беседы не было совсем пустой тратой времени, но в дальнейшем я предпочту кого-нибудь не столь говорливого.