О Гонконге

SperryUNIVAC

Поводом для статьи стало упоминание мной Гонконга в отзыве на лонгрид о пользе диктаторов, в контексте того, что не все азиатские тигры были примерами экономического дирижизма. Согласившись в целом с тезисом, Сперри счёл важным поведать о гонконгском чуде достаточно полно, чтобы он не оставался сноской к истории о корейской микроэлектронике — примечание Анкап-тян.

Начало истории

До ВМВ наиболее передовым и развитым городом Азии был Шанхай. Его называли китайским Парижем благодаря его роскошной архитектуре, моде, бульварам, кофейням и театрам, китайским Нью-Йорком из-за экономической мощи, роста небоскребов и статуса финансового центра, китайским Лондоном из-за центра колониальной активности, огромного порта и колоссальных объемов торговли, китайским Берлином из-за его передовой культурной и интеллектуальной активности, экспериментов в искусстве, театре и кинематографе и даже китайским Марселем из-за его многонационального населения и всех видов пороков, мафии и преступлений. Гонконг же в это время был унылой и мелкой военно-торговой базой британского флота. Все изменил приход японцев. Шанхай был захвачен почти сразу, в 1937 г., в процессе жестоко разрушен, оккупация продолжалась 8 лет, до конца войны. Город потерял 40% населения: из 3,5 млн жителей 1,5 млн были уничтожены японцами, умерли от пыток, в концлагерях, от голода или болезней. После войны Шанхай представлял собой постапокалиптический пейзаж, до его восстановления в качестве важнейшего экономического и культурного центра Азии прошло несколько десятилетий. В Гонконг японцы пришли на 4 года позже, но были не менее жестоки. Из 1,6 млн довоенного населения к концу оккупации в живых осталось не более 600 тыс. Некоторым повезло сбежать, прочих несчастных японцы заморили рабским трудом, голодом, болезнями и систематическими чистками. Сам Китай был невероятно разгромлен, зверства японцев были беспрецедентными со времен нашествия Чингисхана и столь же бесстыдно и откровенно жестокими.

Гитлер до самого конца крайне смущался темы Endlösung и предпочитал делать все в тайне настолько, что до сих пор не найдено ни одного его подлинного (даже секретного) письменного приказа о начале или ходе Холокоста, равно как не существует никаких документальных свидетельств о его существовании среди документов высших чиновников NSDAP, даже тех, кто непосредственно отвечал за его реализацию. Японцы такой сентиментальностью не страдали: командующий японской Экспедиционной армией в Китае генерал Ясудзи Окамура, циничный маньяк, провозгласил для оккупированных территорий «стратегию Трёх всё» (三光作戦): «Убей всё, сожги всё, разграбь всё». В соответствии с ней все мирное население экстерминировалось, все полезное, от зерна до гвоздей, конфисковывалось и увозилось в Японию, все оставшееся же сжигалось и разрушалось. Четыре года оккупированные территории подвергались этой процедуре, были убиты более 10 млн китайцев, вся промышленность и сельское хозяйство уничтожены, целые города и деревни стерты с карты. Столь разрушительного эффекта от ВМВ в таком ужасающем масштабе не познала более ни одна территория. Последствия для Китая были сравнимы с массированной ядерной бомбардировкой, там, где прошла Императорская армия, не оставалось ничего уцелевшего. Треть Шаньси превратилась буквально в сожженную пустыню, в округе Чанчао было полностью уничтожено 90% деревень вместе со всеми их жителями. Шанхайским трибуналом Ясудзи Окамура был… признан в итоге невиновным в военных преступлениях, так как сотрудничал с американской оккупационной администрацией, и репатриирован на родину, где умер героем в 1966 г., окруженный почетом и уважением. Несложно догадаться, какую радость этот факт вызывает в КНР до сих пор.

А вот на Гонконге, тем не менее, в итоге ВМВ сказалась положительно: как только контроль над городом восстановили британцы, с 1945 г. в него начался поток беженцев с разоренных территорий, так как там был порт, была жизнь и хоть какой-то порядок и возможность заработать. К 1949 г. и победе Мао над Гоминьданом количество беженцев достигло максимума: все, кто не смог сбежать на Тайвань, но не хотел жить под коммунистами, пытались укрыться в Гонконге. Вторая волна беженцев пришлась на Большой скачок 1958–1960 гг., а третья и последняя — на Культурную революцию. В 1945 г. в полуразрушенном городе жило около 600 тыс. человек, а в 1946 г. уже довоенные 1,6 млн. 1949 г. добавил еще 500 тысяч, к 1960 г. жителей уже было 3 миллиона, а к 1970 г. — больше 4-х. Британская администрация мудро распорядилась таким невероятным притоком рабочей силы: колониальные фабрики Бангладеш, Индии и Пакистана были для них потеряны (временно, конечно, с 1960-х производство для белых хозяев стало возвращаться и туда), а Гонконг, хоть и маленький, но был расположен стратегически очень удобно и имел почти неисчислимые трудовые ресурсы, умолявшие о работе. Так был ли там вожделенный ультралиберализм, который и принес Гонконгу его процветание, окончательно доказав превосходство капиталистической системы над социалистической? И да, и нет. Историю Гонконга можно четко разделить на три части: до финансового секретаря (кто-то типа министра финансов колонии) Джона Коупертвейта, при Коупертвейте и после него, вот с этого мы и начнем.

Экономическое возвышение Гонконга за счет огромного притока дешевой рабочей силы не было изначальным британским планом (в духе «давайте построим идеальную машину производства дешёвых китайских рабочих»), скорее там произошло эволюционное приспособление колониальной администрации к обстоятельствам. Как уже говорилось выше, простая военно-морская британская база, еще и погромленная японцами, фактически получила за 15 лет три огромных волны переселения с материка, и государство оказалось перед выбором: позволить городу превратиться в гигантскую систему трущоб либо каким-то образом социализировать издержки индустриализации. Логично, что оно выбрало второе. Отсюда и возникает знаменитая гонконгская комбинация: очень дешёвая рабочая сила + очень дешёвая государственная социальная инфраструктура + очень низкие налоги + отсутствие широкого перераспределения доходов. В итоге родилась максимально необычная схема, которую сложно было бы масштабировать на любой другой город или страну, потому что стартовые условия радикально отличались. Никакое другое место в мире не могло похвастаться тем, что еще 70 лет назад в него вломилась пара миллионов китайцев с возгласом: «Моя хорошо работать за миска риса и крыша над головой, деньги не нужны». Британцы просто мастерски разыграли выпавшие им карты, выбив из них максимум профита. Рабочих жестоко эксплуатировали, особенно в ранний период, но одновременно государство снижало стоимость их воспроизводства. По сути, британцы на первых порах превратили весь город в колоссальный государственный барак для миллионов рабочих, откуда корпорации могли свободно черпать живую силу.

Как это вообще работало? Вначале британцы озаботились жильем, а так как вся земля в городе находилась в собственности колониальной администрации (а население было нищим), то жилье автоматически стало социальным и государственным (причем практически все). Восстанавливая Гонконг после японской оккупации, британцы сделали многое, чтобы работники жили по-человечески: в городе невероятными темпами развивалась инфраструктура, строились дома, больницы и дороги, открывались магазины. Гонконг никогда не был чистым laissez-faire обществом, потому что всей землей владело исключительно британское правительство и сдавало ее только в аренду. Еще в начале 1950-х огромное количество людей жило в самодельных трущобах. После чудовищного пожара в районе Shek Kip Mei в декабре 1953 г. без крыши над головой осталось 53 тыс. чел., именно эта катастрофа заставила администрацию начать массовое строительство государственного жилья. К 1965 г. население такого жилья достигло уже около миллиона человек, и Гонконг стал колоссальным азиатским мегаполисом.

Benevolent Dictators Not For Life

Руководили городом в это время последовательно сэр Роберт Блэк (до того 2 года был губернатором Сингапура, затем с 1958 по 1964 гг. возглавлял Гонконг) и сэр Дэвид Тренч (бывший губернатор Соломоновых островов с 1961 по 1964 гг., затем возглавлял Гонконг до 1971 г.), а финансовым секретарем был с 1961 по 1971 г. шотландец (кто же еще, у британцев роль евреев играли шотландцы) Джон Коупертвейт. Это трио и стояло у руля модернизации города и превращения его в современный экономический центр. Коупертвейт был очень интересным человеком, одним из великих титанов азиатских экономических чудес, наряду с Пак Чон Хи и Ли Куан Ю. Его философия, которую с подачи Милтона Фридмана часто неверно называют чистым laissez-faire, на самом деле была совершенно иной. Во-первых, он был не догматик, а прагматик и на идеологию вообще плевал, не подгоняя под нее жизнь, а подгоняя ее под жизнь. Именно поэтому его нельзя (как и всех по-настоящему великих лидеров) просто так проклассифицировать, потому что Коупертвейт сочетал в себе все и сразу: от фашизма и социализма до неограниченного капитализма, лишь бы это функционировало. Он не был рабом какой-то конкретной философии, он брал отовсюду разнообразные кусочки и вставлял их в нужные места, чтобы система работала.

Базовым подходом к проблеме (имеется мегаполис на несколько миллионов нищих людей, как заставить его эффективно работать?) для Коупертвейта стало четкое понимание, что некоторые вещи государство делает намного лучше любого частного бизнеса, а некоторые вещи бизнес делает намного лучше государства (причем он еще и не был фанатиком и спокойно сдвигал границы того, что кто может делать лучше, смотря на реальную жизнь). Государство, с его точки зрения, совершенно не умеет управлять никаким бизнесом. Чиновник — это не бизнесмен, у него совершенно иные компетенции и склад ума, да и вообще сама жесткая ригидная административная структура бюрократии противоположна идее бизнеса. Поэтому бизнесом должны заниматься бизнесмены, а государство не должно им указывать, как это делать. В том числе государство не должно им указывать, как им обращаться с рабочими, сколько им платить, в каких условиях они должны работать и т.д. и т.п. Сами разберутся. В результате средний рабочий день типичного гонконгца составлял 12 часов без выходных и отпусков (отпуск в 14 дней можно было получить, как правило, только после 10 лет на рабочем месте). Средний немец работает около 1370 часов в год, француз — 1500, русский — 1900, для сравнения: в Японии типичный работник вкалывает и того меньше — 1700 часов в год. В Южной Корее при гиперкапитализме чеболей они пашут совершенно бесчеловечные 2100 часов, а в Гонконге при Коупертвейте пахали… более 2600.

Что они получали взамен? От бизнеса — вообще ничего, только минимальные зарплаты (не всегда достаточные, чтобы не помереть с голоду). Ура, laissez-faire наступил? Как бы не так. Наоборот, Гонконг был крайне жестким developmental state колониального типа, эталоном британского подхода к управлению трудовыми ресурсами государства. Забавный кажущийся парадокс: Гонконг при британцах можно одновременно описать как одну из самых либеральных экономик мира и как город, где государство очень глубоко вмешивается в воспроизводство человеческого капитала. Разгадка этого парадокса проста: британское правительство вмешивалось совсем не там, где обычно ищут государственный социализм. Оно не занималось перераспределением доходов от капиталистов к рабочим через налоги, социальные отчисления, пособия и прочее жесткое трудовое законодательство. Оно просто обеспечивало за свой счет рабочим все то, что обычно социалисты требуют от буржуя-капиталиста, а вот зарплаты и условия работы оставляло свободному рынку.

Коупертвейт считал, что государство должно и обязано заниматься тем, в чем оно сильно и в чем слаб бизнес: созданием единой инфраструктуры. Он строил дороги, мосты и порты, социальное жилье и социальные больницы, поддерживал четко работающую полицию, некоррумпированные суды и вообще фактически взял на себя все те проблемы, которые в государствах всеобщего благосостояния перекладывают на работодателя. Обычно под социализмом понимают ситуацию, когда буржуй-эксплуататор эксплуатирует как можно меньше, так как ему всячески мешает государство: давит его профсоюзами, жестким трудовым кодексом, законами о минимальной зарплате, отпусках, соцобеспечении, медпакете и прочем. Коупертвейт считал это ересью и коммунизмом. С его точки зрения, бизнес ничего рабочему не должен, а вот государство — должно. И поэтому все эти расходы оно берет на себя. Резонный вопрос: стоп, а деньги-то на все это великолепие откуда? У нас же еще и налоги низкие? Ответ очень простой: Коупертвейт, как подобает британскому администратору и шотландскому экономисту, верил в то, что государство обязано сделать все, чтобы никто у него не умер с голода, но не обязано делать что-то сверх этого. В результате вся его социалка проходила по самой нижней минимальной границе выживания, но держалась на ней железно. Жилье было у всех (пусть даже легендарные «собачьи клетки» на 20–30 человек на таком же количестве квадратов), медицина была у всех (пусть и самая базовая, например, в 1963 г. открылся Queen Elizabeth Hospital; уже после него, с 1971 г., произошёл существенный перелом: медицина стала универсальной по доступу, с очень сильным субсидированием), а умирающие как раз-таки получали точечную финансовую помощь и переставали умирать. Благодаря такой схеме бюджет Гонконга сходился с профицитом каждый год (более того, с 1970-х он даже начал кредитовать метрополию, скатившуюся к тому моменту в полный мрак кривого социализма), налоги с корпораций были минимальны, а социальное обеспечение все равно гарантировано.

Подчеркну еще раз эту мысль. Коупертвейт не был противником сильного государства в физическом смысле. Он был противником государства, пытающегося заменить рынок там, где рынок однозначно справится (с его т.з.) профессиональнее. Коупертвейта раздражала сама идея, что чиновник способен лучше предпринимателя определить, какую отрасль развивать, какие предприятия субсидировать, куда направить капитал, какую технологию внедрять, какие отрасли считать стратегическими, какие показатели экономики следует оптимизировать (кстати, в этом его фундаментальное отличие от КНР, хотя во многом они похожи во взглядах на соотношение бизнеса, социалки и государства). Коупертвейт настолько не любил экономическое планирование, что не хотел даже собирать экономическую статистику, т.к. считал её ненужной для практической работы правительства. В 1960-е Гонконг долго не имел полноценного набора национальных счетов, а Коупертвейт весьма скептически относился к идее систематического расчёта экономических агрегатов. Отсюда возник анекдот о том, что позднее он якобы говорил Милтону Фридману «если дать чиновникам статистику, они начнут использовать её для планирования». Его основной идеей было не дать государству превратиться в социалистическую или кейнсианскую экономическую систему. Иронично, что в самой Великобритании в это время происходило примерно обратное движение.

Налоги все время оставались крайне низкими, но в этом была хитрость и тонкость. Гонконг не был, как Сингапур, Япония или Южная Корея самостоятельным государством. Он был точкой на карте, которая генерировала Британии половину ее заморских доходов за счет развитого бизнеса. В итоге правительство поступило очень мудро, заключив сделку со всеми. Жителю Гонконга государство не обещало высокий доход, но обещало полицию на улицах, суды и порядок, простую школу, простую больницу и простое жилье, а если человек не может больше работать – то минимальный паек, спасающий от голодной смерти. Предпринимателям Гонконга государство обещало взять на себя весь геморрой с социальным обеспечением их рабочих и, собственно, хорошо плодящуюся, неприхотливую рабочую силу под любые задачи в огромном количестве. При этом по мере развития индустриализации реальные доходы населения все-таки, хоть и медленно, но росли, поэтому низкие зарплаты в Гонконге сосуществовали с в целом более высоким реальным уровнем жизни, чем можно было бы ожидать, глядя на эти зарплаты. Такая удивительная гонконгская социально-экономическая модель во многом и объясняет, почему после 1997 г. КНР не имела никакой необходимости ломать существующую систему: она и так уже представляла собой очень эффективный компромисс между интересами капитала и социальной стабильностью, характерный и для самого Китая. Он не принёс в Гонконг социальное государство — значительную его часть британская администрация создала ещё до передачи территории, скорее, КНР унаследовала уже сформировавшуюся систему и затем стала постепенно её расширять и перестраивать.

Модель Коупертвейта была не антигосударственной, а своеобразным разделением труда. Государство при нем жестко контролировало полицию, суды, порт, дороги, землю (ее вообще на 100%) и выдавало все базовые социальные услуги: образование, медицину, жильё и финансовую помощь в случае форс-мажоров. Рынок контролировал производство, инвестиции, торговлю, распределение капитала, зарплаты, выбор технологий и то, что происходило с рабочими за стенами заводов. Если под laissez-faire понимать «государство не вмешивается в предпринимательские решения» — практически да, Гонконг так и работал. Если понимать буквально «государство почти ничего не делает» — совершенно нет. При этом Коупертвейт обладал гибким пониманием, куда государство будет вмешиваться, а куда нет и определял это не догматически, а по ходу и эмпирически, исходя из здравого смысла и общего блага.

Например, Гонконг имел хроническую проблему с пресной водой: собственных ресурсов было мало, а зависимость от поставок с материка создавала серьёзный риск. Коупертвейт признал, что здесь рынок сам по себе не решает проблему полностью, потому что водоснабжение обладает свойствами естественной монополии и осознал, что государство должно обеспечить минимально необходимую систему водоснабжения (что и было построено за государственный счет). Дальше он снова включал рыночную логику: не субсидировать воду просто ради удешевления её для потребителя, а стремиться к тарифам, отражающим предельные издержки. То есть логика у него была не «вода жизненно необходима, значит государство должно сделать её дешёвой», а «вода — это естественная монополия, значит государство должно обеспечить инфраструктуру, но цена всё равно должна подавать экономический сигнал». Также он, наоборот, мог снять регулирование, если считал, что рынок способен справиться лучше, например, ослабил регулирование телефонной отрасли, потому что считал, что чрезмерный контроль здесь неоправдан.

Одним из самых одиозных решений Коупертвейта на посту Финансового секретаря стала его борьба с государственными школами, которые уже существовали в Гонконге, но их было мало. До самого конца своей работы сопротивлялся введению всеобщего субсидируемого образования, хотя сторонники реформ требовали расширить государственное финансирование школ. В итоге он почти уничтожил государственное образование и до сих пор поколение гонконгцев, родившихся при его власти, безграмотно. Нельзя сказать, что он не ошибался и в другом, например, Коупертвейт уничтожил проект железной дороги, так как считал любой общественный транспорт социализмом (дорогу построили уже после его ухода с поста, насколько она нужна говорит тот факт, что сейчас она самая загруженная и самая прибыльная ж/д ветка мира). В чем-то он вообще был убежденным меганезийцем (причем реально, именно эта философия ему, пожалуй, бы максимально подошла). Коупертвейт зарубил например кучу проектов полезных туннелей (которые построили в будущем) на простом основании: если проект не может быть достаточно убедительно обоснован экономически здесь и сейчас, не надо автоматически считать, что государство должно его построить. Почему именно государство? Почему именно сейчас? И почему налогоплательщик должен за это платить?

Его государственные регуляции всегда проходили по самой границе биологических возможностей человека и именно потому, что он уничтожил регуляцию труда и жилищного строительства, гонконгцы пахали так, как не пахали даже корейцы и ютились в клетках в три яруса (и массово сбегали от Коупертвейта в Коулун – китайский анклав, где британское правительство не имело власти – и жили там по анархии). Бесплатное всеобщее образование 1970-х — это уже в значительной степени отход от собственно коупертвейтовской модели, связанный с последующим курсом губернатора Мюррея Маклехоуза, который расщедрился настолько, что ввел в 1978 г. даже бесплатное 9-летнее образование. В 1960-е Гонконг стремительно индустриализировался, и вполне естественным казался вопрос: а не следует ли правительству выбрать перспективные отрасли и помочь им? Коупертвейт отказался от промышленной политики в таком смысле. Даже когда предлагалось хотя бы выбрать несколько отраслей и развивать человеческий капитал под них, он предпочитал общие условия для бизнеса, а не поддержку конкретных победителей. Образование работников? Ну-у.. возможно, хотя еще надо обосновать, почему умный работник работает лучше и почему государство должно за это платить, может и так обойдется. Образование работников специально для «национальной отрасли X»? Подозрительно попахивает комми!

Фактически, каждое его решение проходило своеобразный фильтр вопросов и ответов. Рынок может сделать это сам? Если да – не вмешиваться. Перед нами естественная монополия или фундаментальная общественная функция? Если да – государство забирает ее себе в управление. Вмешательство неизбежно? Если да – делаем его максимально рыночным. Есть ли твердое доказательство, что предлагаемое государственное вмешательство улучшит ситуацию? Если нет – ничего не делаем. Эта логика хорошо объясняет, почему он одновременно мог быть противником субсидирования образования, контроля аренды и строительства железных дорог и при этом совершенно спокойно принимать государственное водоснабжение, инфраструктуру, полицию, суды и социальные программы. Его можно было бы назвать минархистом, но Коупертвейт был не фанатиком, а радикальным институциональным скептиком. Минархист говорит: «вот правильный список функций государства», Коупертвейт говорит: «докажите мне, что государство действительно способно сделать это лучше рынка и я это сделаю». Кроме того, он не считал, что государство должно пассивно сидеть сложа руки. Оно должно создать условия, инфраструктуру и правовую среду — а затем отойти с дороги. Даже его преемник Хэддон-Кейв позже подчёркивал, что речь идёт не о буквальном невмешательстве, а об отказе государства планировать распределение ресурсов частного сектора.

Интересно, к слову, что в Гонконге до сих пор сохранилась старая британская традиция частной банковской эмиссии. Правительство Гонконга выпускает только младшую банкноту HK$10 и чеканит монеты, а банкноты HK$20, 50, 100, 500 и 1000 выпускают три коммерческих банка: HSBC, Standard Chartered Bank и Bank of China Hong Kong, они отличаются даже дизайном. Это старинная британская модель эмиссии бумажных денег. По ней государство не обязательно само производит деньги, оно просто создаёт правила, резервный механизм и конвертируемость, а коммерческие банки осуществляют непосредственную эмиссию банкнот. В XIX в. банкнотами Гонконга вообще занималось множество частных банков. Например, Chartered Mercantile Bank начал выпускать банкноты в 1857 г., различные банки входили и выходили в систему, некоторые банкротились, в итоге осталось два, а Bank of China начал выпускать гонконгские банкноты в 1994 г.

В общем и целом нельзя сказать, что Коупертвейт искоренял социализм и был сторонником чистом laissez-faire, скорее он сознательно не позволил Гонконгу пойти по пути британского послевоенного экономического планирования и государства всеобщего благосостояния, одновременно сохранив довольно существенное государственное влияние там, где оно, по его мнению, создавало условия для рынка. Все это привело к тому, что Гонконг действительно стал самым благоприятным для корпораций городом мира, настоящим Найт-сити из игры Cyberpunk 2077. В итоге темпы роста экономики Гонконга превзошли США, Японию и Южную Корею, даже сейчас это один из самых богатых городов планеты (наравне с ним разве что Сингапур, Лондон и Москва), в городе находится небоскребов больше, чем в Нью-Йорке или Токио, ВВП крошечной территории сравним со всем ЕС. Неудивительно, что Милтон Фридман считал Гонконг лучшим городом в мире, наглядно доказавшим превосходство капитализма над плановой экономикой, хотя, как мы видим, на самом деле система работала куда тоньше и главное – под контролем государства.

Ультра-авторитарная конституционная бюрократия с верховенством права

Наконец, ответим на вопрос, был ли Гонконг диктатурой? О да, и еще какой. Основными документами, регламентирующими его политическую жизнь были Letters Patent и Royal Instructions, изданные в 1843 г. почти не менявшиеся с того времени. Они определяли колониального генерал-губернатора Гонконга, как лицо, представляющее британскую монархию и имеющее всю полноту военной, судебной и административной власти. Губернатор опирался на два совета Executive Council и Legislative Council, но был председателем обоих, одновременно являясь кем-то вроде президента, премьер-министра, главнокомандующего армией и главного судьи колонии. Он лично назначал почти всех колониальных чиновников, лично утверждал бюджет, отправлял правосудие и разбирался с защитой колонии и порядком в ней. В целом это была довольно типичная британская колониальная схема XIX в. Только в 1888 г. правила были изменены так, что для принятия законов требовались уже не только рекомендации, но и согласие Legislative Council, впрочем, добиться его было несложно, т.к. большая часть членов совета назначалась самим губернатором. Executive Council являлся правительством колонии, однако есть небольшая тонкость: губернатор вообще не был обязан автоматически следовать совету ExCo и точно также назначал его членов.

В эпоху Коупертвейта никаких демократических выборов не было и в помине, не говоря уже от том, что бы власть имели сами жители города или даже представители бизнеса. Британские принципы были нерушимы: раз уж государство не лезет в бизнес, то и бизнес не должен совать свои руки в управление колонией. Очевидно, что в этом вопросе существовала легкая ироничная асимметрия: государство не лезло в бизнес исключительно из доброй воли и своих философских принципов, а вот бизнес не мог лезть в государственные дела даже в теории, потому что у губернатора были солдаты. Финансовый секретарь же назначался короной и отчитывался только королю и губернатору (он даже не обязан был делать это перед Парламентом в Лондоне), причем в его власти был контроль над бюджетами, налогами (он мог убрать их или поднять и никакие жители или корпорации не имели тут права голоса и близко), государственными расходами, эмиссией денег (он мог разрешить или запретить ее любому коммерческому банку по желанию левой пятки и оспорить это было почти нереально) и вообще всем экономическим управлением.

Объясняя вышесказанное в двух словах: Коупертвейт имел практически неограниченные права в одиночку щемить кого угодно и как угодно, назначая и снимая штрафы, регуляции, налоги и субсидии и никто не мог повлиять на его решение, кроме Его Величества и генерал-губернатора. Простые гонконгцы же имели британский common law для жизни, британские суды и полицию, право собственности, ограниченное право собраний и свободы слова и практически неограниченное – коммерческой деятельности (хотя были применены стандартные практики лицензирования в медицине и пищевой промышленности, в Коулуне, кстати, они, разумеется, не действовали, так что туда стекались подпольные врачи и мясники). Кроме того, каждый житель имел полное право в любой момент времени пожаловаться губернатору на несправедливость жизни, а губернатор имел полное право послать его прямо и налево.

Если Коупертвейт хотел провести какое-то принципиальное изменение в бюджете, то единственный вопрос, который его по-настоящему интересовал: согласен ли его непосредственный начальник, т.е. генерал-губернатор. С учетом, что администрация колонии, как правило, формировалась из опытных людей с +\- одинаковым бэкграундом и пониманием проблемы и неплохо срабатывавшихся – такой проблемы практически никогда не возникало. Генерал-губернатор не стал бы назначать своего Финансового секретаря из людей, которым не доверял, с которыми бы не мог работать или к которым бы не прислушивался.

Допустим, Коупертвейт хочет изменить налоговую систему всей колонии. Поскольку у нас полное верховенство права, мы не можем сделать это волюнтаристски, но поскольку у нас также авторитарная бюрократия, то вопрос становится чисто техническим. Так что Коупертвейт готовит свое предложение и получает санкцию губернатора. После этого он выдвигает его в LegCo и, так как члены совета назначены губернатором, Коупертвейт, имея его благословение, легко получает формальное согласие и налог меняется. А что если LegCo начинает возражать? Тогда Коупертвейт должен защищать предложение публично перед Советом, впрочем, за время его пребывания на посту Совет ни разу не проголосовал против Финансового секретаря. Это особенно хорошо видно по его знаменитому сопротивлению расширению экономической статистики: члены Совета задавали ему вопросы о национальных счетах, а он прямо отвечал, что необходимых данных правительство не имеет и, по его мнению, не нуждается в них в том объёме, которого требовали советники. Что забавно – никакой статистики они так при нем и не получили.

LegCo состоял из следующих членов. Кроме Финансового секретаря в него входил Секретарь колонии, Генеральный прокурор, Секретарь по делам Китая, Директор общественных работ, Директор медицинских и санитарных служб, Комиссар труда, Директор социального обеспечения, Директор торговли и промышленности, Директор городских служб и Окружной комиссар. Все они назначались губернатором и каждый отвечал за свой фронт административных работ. То есть, если Директор общественных работ выступал перед LegCo и просил еще HK$50 млн. на дороги, то он состязался с Финансовым секретарем перед Советом, доказывая, что это нужно. Как мы знаем, при Коупертвейте такие штуки проходили редко, сколько бы у него не клянчили денег на образование – он ни разу не дал. Коупертвейт был обязан объяснять свою политику, но только перед губернатором и своими коллегами – администраторами из LegCo и не обязан был получать какое-либо демократическое одобрение. В итоге какой-либо либеральностью Гонконг и не пах. Экономически он имел огромную свободу, но она была делегирована ему колониальной администрацией и в любой момент могла быть отнята обратно. Политически же никто из его жителей свободы не имел, включая даже самого генерал-губернатора, который был обычным наемным администратором и мог быть снят королем так же, как назначен. Правили городом бюрократы, которые были ограничены только короной, common law и принятыми ими административными процедурами. Гонконг был свободным рынком не потому, что у общества было много политической власти, а потому, что общество не имело политической власти вообще, а бюрократия сама была идеологически настроена на невмешательство.

От кукол Барби к микроэлектронике

Кого, кстати, Коупертвейт привлек в Гонконг из корпораций? Да практически всех. Сердцем промышленности города изначально стал, разумеется, знаменитый британский текстиль. На 1966 г. он составлял 40% индустрии Гонконга и 25% от общего экспорта. Крошечная точка на глобусе производила около 5% текстильных изделии мира и 30% от всего британского производства. Второй важной (и часто недооцененной) отраслью стала игрушечная. К 1969 г., когда советские дети играли чугунными машинками и жуткими пупсами, их счастливые американские, европейские и британские одногодки развлекались со всеми видами солдатиков, конструкторов, Барби и т.п., причем 10% всех игрушек мира изготавливались в Гонконге (в самой Британии только 1,5%). Гонконг десятилетиями был лидером индустрии, уступая в этом вопросе лишь Японии. К 1969 г. город также экспортировал 15% всех дешевых кварцевых часов. В целом вся промышленность небольшого города составляла по мощности примерно 7,5% от промышленности Британии.

Больше всего нас интересует электроника и ее в Гонконге хватало – вообще это первая точка в Азии в которой Запад открыл сборочные филиалы. Европейцы (и что забавно – японцы!) тут подсуетились почти одновременно с американцами. В 1952 г. самый первый филиал в Азии открыла Texas Instruments и именно в Гонконге. К ней вскоре добавилась Motorola (1954 г.), RCA и Philips (1955 г.), General Electric (1956 г.) и Sylvania Electric Products (1958 г.). Первым японцем на китайской земле стала NEC (1957 г.), затем Sony (1958 г.), Toshiba Corporation (1959 г.) и Sharp Corporation (1959 г.). Изначально эти компании вывели на аутсорсинг только производство простейших комплектующих, в основном радиоламп, которых в 1950-е требовались чудовищные объемы для всего, от радиоприемников до военных радаров и мэйнфреймов.

Конечно, заводы радиоламп недолго пребывали в одиночестве. Уже в 1960 г. Philips переносит в Гонконг сборку радиоприемников целиком, в 1961 г. Sylvania строит завод осветительных приборов, General Electric добавляет завод по сборке телевизоров в 1962 г., в 1962 г. Canon завод фотоаппаратов, а в 1963 г. в Гонконг приходит собирать аудиотехнику сама Sony Corporation! Полноценные сборочные линии открываются как грибы после дождя: 1963 г. Toshiba и Zenith Electronics (элитная американская компания теле- и аудиоаппаратуры), 1964 г. Sharp (крупнейший завод калькуляторов и кварцевых часов) и Olympus Corporation, 1964 г. Mitsubishi Electric, а в 1965 г. свершается знаковое событие: переезд в Гонконг микроэлектронных заводов Fairchild Semiconductor и Western Electric. В том же году Hewlett-Packard начинает собирать там свои знаменитые осциллографы, а немецкая Grundig аудиотехнику. Годом позже ее же начинают изготавливать Hitachi, Nippon Columbia (под знаменитой маркой Denon) и RCA.

В 1967 г. к ним присоединяется Matsushita Electric (и собирает там бренды Panasonic и National), а Texas Instruments, Signetics и Honeywell вслед за конкурентами из Fairchild открывает полупроводниковый завод. Приходят и фирмы помельче, например, Emerson Radio (1968 г.), продолжают прибывать в том же году японцы (Fujitsu строит завод бытовой техники) и немцы (Siemens поступает аналогично). К 1969 г. телекоммуникационное оборудование начинает производить ITT Corporation и Teledyne, а с 1970-го Casio собирает часы и калькуляторы, и приходит еще одна американская микроэлектронная фирма – National Semiconductor. Своеобразным знаком качества и доверия к гонконгской сборке является тот факт, что крупный подрядчик Пентагона Bendix Corporation, собирающий авионику и военные компьютеры в 1969 г. так же переносит заводы в Гонконг.

Так что утверждение, что Гонконг не занимался микроэлектроникой немного ошибочно: Texas Instruments, Signetics, Fairchild Semiconductor, National Semiconductor – это мощнейшие микроэлектронные корпорации (некоторые, правда, уже в прошедшем времени) и все они в Гонконге были и работали, а китайские и японские корпорации работают в этой области там и сейчас. Просто результаты их трудов менее заметны, чем смартфон.

Естественно, далеко не все из их продукции вначале идет на экспорт в Европу и США: зарождающиеся азиатские рынки не меньше белых людей хотят телевизоров, радиол и проигрывателей винила, часов, калькуляторов и пылесосов. Японцы первые нашли изящный выход из проблемы подачи бренда, продиктованный их историческим опытом дзайбацу, когда одна корпорация Mitsubishi производила вообще все: от холодильников до торпед и метамфетамина. Они выделили из каждого производителя целый пучок суббрендов: одни строго для внутреннего японского рынка, другие – для азиатского, третьи – для Европы и США. Кроме того, они еще и догадались разделить каждый на премиальные и обычные, а местами скрестили их с европейскими и американскими.

Sony, например, выпускала технику, кроме своего родного бренда, под маркировкой Aiwa (магнитофоны, контрольный пакет оригинальной компании Sony купила в 1969 г.) и суббрендом самой Aiwa – Excelia (оборудование звукозаписи), а так же Esprit, а для немецкого рынка – WEGA. Akai выпускала обычные магнитофоны под родным брендом, профессиональные – под маркой A&D (Akai & Diatone, где Diatone – сам по себе суббренд Mitsubishi для выпуска аудио оборудования), в Европу она поставлялась как Tensai, а в США как Roberts. Alps Electric в 1967 г. совместно с Motorola начала выпуск для Европы кассетных дек Alpage, автомобильной электроники Alpine, а с 1984 г. элитной аудиотехники Luxman. Nipponophone Phonograph Company Ltd. выпускала бренды Columbia, Onkyo и DENON. Hitachi Ltd. — бренды Lo-D и Maxell. Многие японские фирмы выпускали не только бытовую технику, а даже компьютеры, например, SANYO MBC-550 1982 г. NEC имела суббренд Authentic, а Toshiba – Aurex. TEAC Corporation свою профессиональную аудиотехнику в США продавала как TASCAM, высококачественную бытовую аудиотехнику как Esoteric, а на внутреннем рынке как Uesugi. Trio Corporation для Японии работала под родным брендом Trio, а для Запада как KENWOOD, их элитные проигрыватели виниловых пластинок выпускались подразделением MICRO-SEIKI.

Сверхкорпорация Matsushita Electric Industrial Co. владела брендами Technics, Panasonic, National, JVC, Victor, Nivico, RAMSA, Quasar, NAiS, SANYO и кучей других. Пока еще SANYO была самостоятельной, она выпускала аудиотехнику под своим брендом, а так же европейским OTTO, после покупки ей в 1975 г. американской компании Emerson Electric, продукция для рынка США выпускалась как Fisher. Множество этой техники собиралось в Гонконге. Интересно, что когда в 1990 – 2000 прошла массовая волна банкротств японских электронных брендов (результат торговой войны с США и общей рецессии вынес с рынка таких монстров как Akai Electric, Pioneer, Sharp, JVC, Toshiba и даже всемогущую Matsushita) их торговые марки скупили по дешевке китайцы из Гонконга! Например, Grande Group of Hong Kong приобрела легенду кассетных дек Nakamichi, AKAI и Sansui, Li & Fung в 2009 г. купила Toshiba и Panasonic, а Haier — Sharp. Иронично, что знаменитый японский Hi-Fi изначально японцы в Гонконге только собирали, а теперь и сами бренды его являются гонконгскими.

Конец истории

Проблема Гонконга состояла в том, что он был разделен на несколько существенно не равных в географическом положении частей. Во-первых, это т.н. Удаленные острова, их там полно вокруг и они нам не особо интересны. Во-вторых, это большой остров Лантау, легендарное место для китайской истории, последнее, куда отступила династия Сун, спасаясь от нашествия монголов (и на нем же скончались два последних малолетних императора этой династии). В британскую эпоху он долго оставался огромным, малонаселённым периферийным островом, значительно менее интегрированным в городскую жизнь, чем Гонконгский остров и Коулун. Далее идет, собственно, остров Гонконг, отделенный от материка бухтой Виктории (а еще на нем находится пик Виктории) – именно здесь находилась изначальная британская база ВМФ. Наконец, на материке есть район Коулун, где была старая одноименная китайская крепость, расположенная в целом напротив британской, через бухту (именно она осталась экстерриториальной, когда британцы захапали этот кусок земли и там, начиная с 1950-х, вырос легендарный киберпанковский город-трущоба). Гонконгский остров британцы забрали первым, после Первой Опиумной войны, целиком, полностью и бессрочно, формально это была полноправная часть Британской империи. Южный Коулун они прихватили на аналогичных условиях чуть позже, как часть контрибуции по итогам уже Второй Опиумной Войны (оставив за китайцами маленькую крепость-анклав).

Гонконг бурно развивался и очень быстро доступное и удобное место на захваченных землях кончилось. Тогда англичане в 1898 г. арендовали у империи Цин сроком на 99 лет до 30 июня 1997 г. все Удаленные острова, Лантау и кусок территории за Южным Коулуном на материке – т.н. Новый Коулун. Все это получило обобщенное название Новые территории и именно тут развернулась основная экономическая движуха в 1960-е. Новые территории составляли около 92% площади всего Гонконга. В 1982 г. Маргарет Тэтчер приехала в Пекин для переговоров с китайским руководством о будущем Гонконга, потому что это была последняя жемчужина развалившейся империи и вопрос требовалось урегулировать поскорее – бизнес начинал волноваться, часики тикали. Формально, британцы имели полное право оставить себе Южный Коулун и сам остров Гонконг, однако, в таком случае они столкнулись бы с неразрешимой логистической проблемой. Большая часть населения жила на Новых территориях, вода и электроэнергия поступали оттуда, там находился аэропорт и основной грузовой порт, не говоря уже о 90% всех ценных производств. Дэн Сяопин прекрасно это понимал и сходу заявил Тэтчер, что когда срок аренды истечет – Китай заберет все. Торговаться, в общем-то, было совершенно не о чем, Британия находилась в максимально уязвимой позиции, потому что без Новых территорий Гонконг остался бы гордо британским обгрызенным и бесполезным анклавом, куда даже воду пришлось бы завозить танкерами из метрополии, не получая ничего взамен.

Единственное, что удалось выторговать Тэтчер (и то просто потому что Дэн был крайне хитер и не собирался резать курицу, несущую золотые яйца и получать в 1997 г. пустой город, откуда сбежали все жители и все драгоценные банки и заводы) – это формальный договор, что КНР никак не будет вмешиваться в политическую и экономическую систему Гонконга на протяжении еще 50 лет, до 2047 г. Это успокоило всех, кто боялся, что как только британцы уйдут – придут злые материковые китайцы с Маленькой красной книжицей и портретами Великого Кормчего и построят им коммунизм. Sino-British Joint Declaration был подписан 19 декабря 1984 г., ратифицирован и утвержден аж в ООН и стороны разошлись, умеренно довольные друг другом. КНР обязалась не менять в Гонконге ничего – ни экономической, ни политической системы, ни даже права на землю в течении еще 50 лет. За это англичане не стали формально кочевряжится и согласились отдать им даже то, что не брали в аренду, а завоевали (впрочем, как мы понимаем, выбора-то им никто не предлагал). Британская сторона и сегодня рассматривает SBJD, как юридически обязательный договор, хотя в нем и отсутствовал механизм принудительного исполнения в случае конфликта между сторонами.

В итоге после 1997 г. Гонконг действительно не превратился в материковую экономику сразу, наоборот, он до 2003 г. сохранял британскую модель под лозунгом «Один Китай — две системы». В нем осталось максимально свободное движение капитала, частный гонконгский доллар, отсутствие НДС, сверхнизкий подоходный налог и налог на прибыль, отсутствие налога на прирост капитала, независимая судебная система в коммерческих вопросах, огромные валютные резервы и крайне ограниченное прямое участие государства в большинстве отраслей. Вообще, кстати, даже сегодня налоговый режим Гонконга сильно мягче почти всех государств планеты (но это не удивительно, т.к. КНР может влегкую дотировать в нем любые социальные программы). До 1997 г. Гонконг работал практически 100% на Запад, а вот после 1997 г. его экономика стала разворачиваться в сторону Китая, особенно этот процесс попер после вступления КНР в ВТО в 2001 г. Красные китайцы тут же выдали своим гонконгским собратьям CEPA — соглашение об экономическом партнёрстве Гонконга с материком, облегчённый доступ гонконгских компаний на материковый рынок, соединили их напрямую с биржами в Шанхае и колоссальной СЭВ Шэньчжэнь, созданной в 1980 г. и в настоящее время являющейся одним из самых экономически мощных регионов планеты (с бюджетом, населением и производством, превосходящим ЕС вместе взятый).

Экономическая свобода Гонконга не исчезла, но её функция изменилась: из самостоятельной капиталистической экономики он стал особой экономической инфраструктурой самого Китая. Изменилась даже логика строительства. Прежний Гонконг по очевидным причинам упирал на море, нынешний – на материк. В этом плане КНР досталась крайне запущенная ситуация: на 1997 г. огромное население было заперто на крошечном клочке земли, недвижимость становилась все дороже, давно существовал феномен сверхразделенных квартир, превращенных в те самые пресловутые клетки. КНР продолжило активно строить социальное жилье – знаменитые гонконгские свечки в 40-50 этажей блоками по 10-15 домов. Переселение каждого жителя города в нормальную квартиру из британских клеток стала одной из главных задач правительства Китая в Гонконге, процесс вовсю продолжается и сейчас. При этом на 2026 г. на соцобеспечение и здравоохранение приходится более 40% расходов КНР на Гонконг (остальное, в основном, уходит на жилье).

Вообще в целом с 1997 г. Гонконг стал социально в разы дороже, причем связано это не только с коммунизмом, но и с банальным старением населения и ростом цены на недвижимость. КНР ввела пенсии и пособия пожилым, сервисы ухода за стариками, медицинскую поддержку, пособия по инвалидности и прочее, чем британцы отродясь не заморачивались. Собственно, это к 2019 г. и стало определенной проблемой: как сохранить увеличенный вэлфер и низкие налоги? Поэтому китайцы не стали пытаться сидеть на двух стульях и просто приняли Закон о национальной безопасности 2020 г. и провели избирательную реформу 2021 г., которые в итоге полностью интегрировали город с материком в политическом и экономическом плане. Разумеется, к этому были и иные предпосылки. Китай славится своей диктатурой в бархатной перчатке: ты можешь делать практически что угодно, кроме критики КПК. Гонконгцы массово злоупотребляли этим, расслабившись за столетие британского господства и успокоенные SBJD, а материковый Китай не собирался это терпеть. С 2010-х китайские спецслужбы и полиция просто стали массово похищать владельцев книжных лавок, продававших в Гонконге подрывную литературу, критиков Компартии и прочих несознательных элементов, увозить их на материк и делать там с ними разное.

Народ, естественно, дичайше возмутился, апеллируя к тому самому закону, и возопил – какого черта? В 2014 г. прошла огромная акция «Оккупай Сентрал», которая была направлена также против планируемой реформы избирательной системы на предстоящих в 2017 г. в Гонконге выборах исполнительной власти. Кончилось все предсказуемо, народ потолкался 2,5 месяца, было арестовано около 1000 человек, а закон в итоге приняли. В 2019 г. коммунистические власти дополнительно подписали закон об экстрадиции, позволяющий отправлять всех гонконгских врагов народа прямо в Китай без всяких похищений и прочего непотребства. Тут народ снова не выдержал и попытался восстать. Протесты продолжались около года на что Председатель Си ответил, выкатив еще один закон – «О создании правовой системы и правоприменительных механизмов в специальном административном районе Гонконг для защиты национальной безопасности», по которому стирались все следы концепции «Одна страна – две системы» и гонконгской автономии. Отныне всех, кто вообще призывает к какой-то автономии Гонконга следует считать террористами, экстремистами и т.д. и т.п. и отправлять на правеж на материк. Окончание протестов удачно совпало с эпидемией коронавируса – КНР установил в Гонконге максимально жестокие локдауны, равным которых мир еще не видел. Во-первых, весь город закрыли на въезд и выезд. Во-вторых целые кварталы периодически объявляли карантинированными и никого в них не впускали и не выпускали, более того, не выпускали не только из квартала или своего дома, но даже из квартир, оставляя жильцов как в тюрьме. Базовый паек из доширака и бутыли воды им доставляли специальные службы. Конечно, это было не так жестоко, как в Шанхае, где двери в подъезды заваривали автогенами и город жил, как блокадный Ленинград, но протесты были задавлены крайне эффективно.

В настоящее время город представляет собой своеобразное смешение старого британского Гонконга, сингапурской модели и гос. капитализма КНР. Особенно это стало заметно в промышленной политике, которой Гонконг при британцах вообще не имел (это же коммунизм!). КНР изменила этот подход не только в плане отношения к рабочей силе, но и в плане того, что правительство активно субсидирует те отрасли, которые ему нужны. В итоге в настоящее время Гонконг специализируется на финансовых инструментах, биотехе, медицине и компьютерных технологиях, полностью перейдя в постиндустриальную эру. В 1980-е государство вообще никак не вмешивалось в бизнес, в 2000-е государство помогало бизнесу использовать китайский рынок, в 2020-е государство ожидает от бизнеса стратегической ориентации на национальные интересы китайской экономики. Посмотрим, что из этого выйдет.

Кому полезны диктаторы?

Я обещала ответить на лонгрид Сперри О пользе диктаторов, и вот, наконец, дошли до этого руки.

Задачей Сперри было показать на примере таких азиатских тигров, как Япония и Корея, что причиной взлёта их капиталоёмких отраслей было прямое, длительное и беспардонное государственное вмешательство в экономику, а не свободный рынок. Свободный же рынок в сравнении с монструозными корпорациями, срощенными с государствами — это нищий рынок, и ему достаются отрасли, не столь требовательные к капиталам. Я считаю, что он полностью справился со своей задачей.

Действительно, государство — это институция, которая очень хорошо справляется с концентрацией усилий, а уж в какой именно сфере государство будет концентрировать усилия — это вопрос политики. Благодаря этой концентрации усилий может быть создана мегаармия, мегафлот или мегакорпорация, пирамиды в пустыне и в джунглях, мегастатуи богов и вождей, мосты с мегатрафиком и мосты в никуда, люди могут летать в космос и сгорать в газовых камерах — несть числа приложениям государственных усилий.

И, тем не менее, статья Сперри называется «О пользе диктаторов», а не об их, например, величии. Так кому они полезны, те диктаторы, которых он рассматривал в своём обзоре азиатского рынка электроники? Ответ очевиден: они полезны потребителю. Корейское, японское, тайваньское или американское государство отбирает деньги у своих граждан, занимает в долг у доверчивых инвесторов, просто печатает — и вбухивает их в строительство отрасли, которая обеспечит простого потребителя из богом забытых Черногории или Коста-Рики (где диктаторы слишком убоги и не в состоянии сконцентрировать таких бешеных ресурсов) дешёвыми и качественными гаджетами.

Таким образом, диктаторов можно считать условно полезными, если они пускают награбленное на производство потребительских товаров, условно бесполезными, если они пускают награбленное на производство культурных мегапамятников, и условно вредными, если они пускают награбленное на истребление соседей. Как же так вышло, что полезные диктаторы вообще появились, как класс? Что заставило гордых потомков грабителей и религиозных фанатиков переключиться на торговые войны в духе «откройте свой рынок для наших товаров, иначе мы закроем свой рынок для ваших товаров»? На это есть простой и скучный ответ: промышленная революция. Предыдущая революция, аграрная, позволила концентрировать ресурсы для создания гигантских армий, использовать армии для захвата новых земель и концентрировать ещё больше ресурсов. Промышленная же обеспечила стране с весьма скромной армией доминирование во всём мире за счёт производства и торгового флота. Именно промышленная революция привела к появлению нового типа войн: за открытие рынков. Не за право грабить ту или иную колонию, а за право торговать и инвестировать. Опиумные войны, коммодор Перри, вот это всё.

Остаётся понять: вот эти полезные диктаторы, железной рукой ведущие национальные рынки к процветанию — они необходимы или опциональны? К счастью, у нас под рукой есть пример азиатского тигра, который обошёлся без полезных диктаторов — это Гонконг. Страна номер один по экономической свободе добилась значительного процветания. Значит, даже в Азии можно обойтись без диктатур развития. С другой стороны, как раз микроэлектроникой-то Гонконг особо и не знаменит. Выходит, что эту сферу свободный рынок в Азии как-то обошёл стороной, предпочитая органический рост множества небольших компаний сверхконцентрации ресурсов в нескольких чеболях. Не будь диктаторов, мировая экономика сегодня была бы другой. Мы можем только гадать, какие отрасли расцвели бы, если бы их не задавили в погоне за первенством в гонке чипов. Но похоже, что без диктаторов не было бы пузыря ИИ, благодаря которому я запросто рисую к своим постам красивые картиночки и делаю другие прикольные штуки, о которых надеюсь вскорости рассказать.

Грэбер, Мизес и эволюция

@SperryUNIVAC, которого я бесконечно уважаю за его бешеную работоспособность и весьма широкую сферу интересов, помимо всяких книжек на заказ и военно-технической аналитики, ведёт ещё маленький (чуть больше моего) канал чисто для души — про монетки. Я не слишком разбираюсь и не слишком интересуюсь, сколько там унций серебра было в каком талере, но вот когда он выложил мощный цикл текстов «Что такое деньги», тут я уже не могла не отметить его своим пристальным вниманием.

В основном текст представляет собой пересказ книги Грэбера «Долг: 5000 лет истории», но кое в чём акценты расставлены по своему.

Часть 1 — в которой автор сразу описывает экономику, как игру с нулевой суммой, но хотя бы констатирует, что не все придерживаются этого древнего убеждения. Также на сцене появляется понятие долга, как морального обязательства, являющегося основой всей экономической магии.

Часть 2 — в которой указывается, что сильный легко может навязать слабому такие условия долга, которые не имеют никакого отношения к справедливости. Вообще, идея долга базируется на насилии. Нет возможности силой истребовать одолженное — нет и института займов. Но если этим насилием злоупотребляют, то моральное обязательство платить долги ослабевает.

Часть 3 — здесь автор продолжает пересказывать, какая гадость эти ваши долги, но впервые не соглашается с Грэбером и отказывается однозначно осудить саму концепцию долговых денег. Мол, раз уж концепция долга привела к появлению государства, значит, это должно было приносить пользу человеческим сообществам под его ярмом, как бы от этого ни страдали отдельные люди.

Часть 4 — тут автор вслед за Грэбером высмеивает Адама Смита и объясняет, что деньги появились не из прямого натурального обмена, но сперва имели форму долговых расписок на удобные для хранения однородные товары, вроде зерна или скота, а монеты из драгоценных металлов появились куда позже, и были государственными.

Часть 5 — в ней описываются три типа экономических отношений, по Грэберу: коммунизм (внутри малых групп), обмен (для одноразовых транзакций с малознакомыми) и иерархия (долг невозможно выплатить, что влечёт зависимость). Коммунисты стараются не допустить иерархии, но стоит им умножиться в числе, и переход почти неизбежен. Рынки же создаются государствами, чтобы люди продавали свой товар за бесценок ради уплаты налогов (тезис призван вызывать батхёрт у всех сторонников жёсткой оппозиции государства и рынка).

Часть 6 — тут автор описывает, что, помимо кредитных товарных денег, с древности имели хождение также символические деньги, в которых оценивали ущерб имуществу, жизни и чести, столкновение же этих денежных систем приводило к тому, что система символических денег проигрывала. Грубо говоря, жизнь и честь становились товаром. Ещё автор упорно называет ирландских бардов скальдами, но это мелочи.

Часть 7 — описывается, как появление железа демократизировало войну, массовое насилие разрушило системы кредитной торговли, это привело к изобретению монет, монетами удобно платить наёмникам, а чтобы они могли их тратить, империи требовали платить монетами налоги. Итог — запуск основного движка всех античных империй: армия–рабы–монеты. Эти перемены привели к революциям в сознании, поэтому античность известна нам теперь, как время зарождения почти всех великих учений.

Эпилог — темп резко ускоряется, и в одном посте пробегается вся история от конца античности до конца наличности. До нового рывка военных технологий, который привёл к пороховым империям, Европа вновь сидела на товарно-кредитных деньгах, затем опять ощутила вкус к монетам, но вскоре снова плавно пересела на кредитные расписки уже на драгметаллы, а затем и вовсе на голимый фиат, который далее стремительно переходит в безналичную форму, дабы денежный оборот, во-первых, успевал за темпами денежных операций, а во-вторых, за амбициями государств по контролю над экономикой. Слово «блокчейн» было произнесено, а слово «биткоин» — нет, потому что в грэберовские концепции он не укладывается.

Глупо оспаривать антропологический материал, на котором Грэбер основывает свою денежную теорию. Поэтому сторонникам АЭШ куда логичнее было бы согласиться с ошибочностью теоремы регрессии Мизеса (сегодняшний спрос на деньги выводится из вчерашнего, и так далее вплоть до товара, имеющего потребительскую ценность, и который стал первыми деньгами), тем более, что от этого признания фундамент экономической теории не рассыпается. Есть различные функции денег — учётная единица, сохранение ценности, возможность передачи ценности и так далее. Нет ничего удивительного в том, что в разные времена разными народами практиковались разные способы реализовывать эти функции. Затем же в ходе истории произошла конвергенция, и теперь различные реализации этих функций мы под одну гребёнку называем деньгами.

Теорема регрессии была нужна в качестве обоснования того, что государство не способно создать покупательную способность деньгам. Ну, что ж, откажемся от этого сомнительного тейка: способно, и ещё как. Возьмите группу из десяти человек, одиннадцатому дайте девять жетонов и предложите распределить среди этой десятки, как ему будет угодно, причём предупредите, что через месяц тот из десятки, кто не предъявит жетона, будет убит. Жетоны будут иметь поразительную покупательную способность. Их распределитель получит огромное количество благ. А вам через месяц предъявят десять жетонов, как минимум один из которых будет поддельным, потому что жить-то хочется.

Не так важно, кто и когда создал первые деньги. Не так важно, кто и каким способом пытается наделить нынешние деньги покупательной способностью. Для либертарианца важно лишь то, как именно люди будут налаживать своё взаимодействие в отсутствие принуждения. Захотят — будут оказывать друг другу услуги без чёткой фиксации долга. Заходят — будут применять товарные расписки или токены, обеспеченные корзиной товаров. Захотят — обратятся к изделиям из редких материалов или к цифровым редким активам, таким как биткоин. Или будут применять разные способы для разных ситуаций и разных контрагентов, как оно и имело место в истории.

В заключение коснусь важного утверждения Сперри о том, что с точки зрения выживания и процветания крупных человеческих объединений, появление государства и совершенствование средств государственного контроля над деятельностью подданных оказались весьма полезны. Эта уверенность имеет право на существование, однако есть пара замечаний.

Во-первых, субъектом биологической эволюции является, после появления трудов Докинза, не вид, не популяция и не индивид — а ген. Аналогично, субъектом культурной эволюции является не человечество, не сообщество и не человек — а мем. То, что мемы о моральном обязательстве отдачи долгов и о необходимости иерархий успешно передаются из поколения в поколение, не обязано никак обусловливать процветание человеческих сообществ, в которых эти мемы широко распространены.

Во-вторых, даже если исходить из того, что эволюция в основном обеспечивает увеличение приспособляемости популяции к текущим условиям, это никак не гарантирует того, что некогда появившися эволюционным путём полезный признак сохранит свою полезность в новых условиях. Со времён появления первых государств условия взаимодействия людей сильно поменялись, и сегодня наличие государства, контролирующего повседневную жизнь людей и вещающего о некоем долге каждого подданного перед ним, уже не выглядит таким уж безусловно полезным для сообщества. С таким же успехом оно может рассматриваться как некий атавизм, которому суждено быть вытесненным иными формами человеческой организации.

Либертарианская теория войны, рецензия

@SperryUNIVAC

Писать рецензии на книжки друзей мне всегда бывало тяжело, потому что в одну сторону тянет требование объективности, а в другую — симпатия к человеку, затуманивающая взор критика. Потому я, обычно, такого конфликта внутренних интересов избегаю, но тут-таки решился взяться (тем более, что тема войны мне в целом близка). Решиться-то я решился, но очень долго подбирал нужный ракурс, ибо хоть книжка и небольшая, но понять — о чем она, я довольно долго для себя не мог. В процессе чтения я периодически бомбил, потом умилялся, потом снова бомбил и так по кругу, и дело пошло только тогда, когда я, наконец-то, понял, что же она мне напоминает. Об этом я, прежде всего, и поговорю.

Когда-то я читал похожую по размеру и тоже самиздатовскую книжку Warlordism 101, посвященную инструментальному анализу концепции варлорда с разнообразными историческими примерами, от успешных (Альваро Обрегон, Ли Ми) до провальных (барон Унгерн, Чарльз Тейлор, Чэнь Цзюнмин и прочие). Целью ее написания было, в том числе, создать Читателя, которого Автор побоялся бы встретить (по его собственным словам), проще говоря — это маленький карманный справочник, как стать успешным варлордом, на исторических примерах. Варлордом я, правда, пока не стал, но книжка, как мне кажется, вышла вполне практичной и полезной.

Либертарианская же теория войны при первом прочтении меня огорошила, как раз таки, своей относительной бесполезностью, особенно в тех разделах, где описывается сама война. Рекомендации автора занимают буквально пару абзацев и формулируются в духе «хорошо делай, плохо не делай» т.е. перед нападением бы надо провести разведку (конкретных рекомендаций, как, чем и т.п., увы, не предоставлено), если лезешь воевать — запасись ресурсами (мысль важная, но тривиальная), ну и тому подобное. В общем, с точки зрения искусства войны Сунь-Цзы полезнее, не говоря уже о Клаузевице.

Мэхен, Дуэ, Людендорф, Лиддел Гарт, Гудериан, фон Сект, Свечин, Мао Цзэдун, Бойд, Линд и Уорден: для желающих причастится военной мудрости XX века (XXI пока в процессе осмысления) нет недостатка в публицистике. Откровенно говоря, было бы сложно ожидать от скромного по объему томика расколупывания тем, сравнимых с генштабовскими учебниками, но, тем не менее, я под книгой о теории войн привык понимать несколько иное и потому изначально отнесся к написанному весьма скептически.

Так что же тогда нам предлагают, если не исчерпывающий труд по оперативному искусству, стратегии и прочим полезным вещам? Задумавшись над этим (и чуть было не скатив обзор в обычный поабзацный диспут) я был осенен. Книжка-то, в общем-то, совсем не про искусство войны, оно там дано такими скромными мазками, просто что бы ну было в принципе. Куда больше автора интересует вообще не это, а соотнесение войн с либертарианской философией, то есть, порассуждать на тему, что творится (и должно твориться) в голове либертарианца, который идет воевать. Разумеется, либертарианство как таковое вообще не очень совместимо с классической войной, когда куда-то под государственными флагами маршируют миллионы, но автор сходу делает финт и декларирует войну, как любое противостояние, в котором одна сторона жутко хочет физически прибить вторую, вот насовсем, чтоб не встал. Таким образом, война сразу переходит в уютную плоскость малых масштабов и оголтелого индивидуализма. Сразу представляется какой-то Дикий Запад, где фермер с винчестером отстреливается с чердака от соседа, решившего, что тот увел его корову. И видно, что описания того, что творится в голове у обоих акторов этого веселья, как раз таки, и занимают автора больше всего. Ему хочется изучить, как будут разгораться, протекать и прекращаться смертоубийственные конфликты в обществе таких вот атомарных сверхиндивидуалистов-рационалистов, сидящих по своим фермам с ружьями и киллдозерами, то есть, либертарианцев.

И тут я тоже чуть было не начал поабзацный диспут в духе «да не работают так бошки у людей!!», но снова остановился, потому что был окончательно просветлен. У Лема когда-то была серия фантастических рассказов, поданных в форме рецензий на несуществующие книги. С одной стороны, они были такими вкусными, что жутко брала досада, что саму-то книгу не почитать, а с другой — Лем мастерски открыл и закрыл тему, описав перипетии сюжета и героев так, что читать саму выдуманную книгу уже и нужды-то особо бы не было. Еще есть жанр внутримировых книжек, которые встречаются в различных романах, да даже РПГ, и на полном серьезе излагают какие-то концепции, жутко важные для обитателей этого мира, но к миру реальному, конечно, не относящиеся. Сочиняют их, как правило, чтобы погружение игрока или читателя было поглубже, и он мог через такое вот окошечко заглянуть в механику отношений и философий показанного мира.

Либертарианская теория войны напомнила мне именно такое издание: книжку, прибывшую из какой-то параллельной реальности, не имеющей к нашей никакого касания, мира тех самых фермеров с ружьями на своей земле и без правительств (да даже без крупных корпораций), которым нужно моральное (прежде всего!) руководство к действию: как поступать в согласии со своей верой, ежели сосед свел овцу, а частный суд, введенный в заблуждение, отчего-то решил, что овца — его. Это серьезный вопрос в мире атомарных рациональных сверхиндивидуалистов с ружьями, сидящих на своих фермах: имею ли я моральное право пойти к соседу и разнести ему хату, угрожая оружием? а что скажут уже мои соседи? а если он соберет соседей, наврет им про овцу, и не дожидаясь моего прихода придет шатать мой дом? Разумеется, для нас эти вещи представляют примерно такой же практический интерес, как перечисление Шестнадцати Дозволенных Ересей, под которыми подразумеваются Князья Даэдра из Oblivion, но для жителей такого гипотетического Либертарианского Дикого Запада все эти вопросы крайне важны.

И здесь автора уже нельзя упрекнуть в глупости или нелогичности: у него в голове, как у любого хорошего писателя, есть качественная и внутренне непротиворечивая картина такого дивного места, и для ее жителей он дает ответы на все вышеперечисленные вопросы. Когда и как либертарианцу допустимо вступать в войну, зачем, как ее прекращать, что делать, если повоевать пришлось с не-либертарианцами (вдруг на горизонте показалось государство, ахтунг!) и т.д., и т.п. Конечно, все изложено весьма конспективно, но изящным штилем ,и бегло (т.е. в рамках пары абзацев) затронуты практически все мыслимые вопросы, вплоть до потенциального ПТСР и осознания того, что война меняет людей. Вообще говоря, все мыслящие люди восточнославянского происхождения оказались, так или иначе, затронуты внезапной войной в Украине, которая уже, честно говоря, задолбала длиться. И любой как-то отрефлексировал свое отношение не только к ней, но и к войнам в целом, даже если сам о войне до того не думал. Эта книжка представляет интересный философский опыт либертарианской рефлексии о гипотетических войнах либертарианцев — тут, опять-таки, что автору ближе, и что он глубже чувствует, о том и говорит.

Кому это будет полезно? Ну, определенно не закоренелым материалистам, не верящим в либертарианский рай, и не тем, кто ищет конкретных рекомендаций в духе «штурм лесополосы в условиях дронного противодействия врага» или «особенности стратегии сильно децентрализованных армий». Эскапистам мир автора определенно зайдет, это факт, ну а практическую пользу из этого труда мы все извлечем, когда указанный мир наступит. Ну и определенно полезна окажется последняя часть книги, где, как раз, рассматривается уже вполне реалистичный случай: государства начали воевать (или внутри государства началась война) — что же этически оправданно будет сделать, чтобы сохранить и свою либертарианскую веру, и свою шкуру в такой ситуации, допустимо ли вписываться за кого-то, если да, то насколько, как, и почему, или этически оправданно просто свалить из этого блудняка подальше? В принципе, с учетом того, что, как уже говорилось, война затронула довольно много народа, среди которой явно была и целевая аудитория книги, обсудить этические вопросы поведения либертарианца на войне стран явно небесполезно. Отметим, что в начале автор делает отсылки к своему первому труду — введению в либертарианство — и четко дает понять, какова целевая аудитория книги (по сути, это второй том, продолжающий тему), так что, с этой точки зрения, все корректно. Если вы в нее не попали – нет смысла роптать на текст.

А, ну и в заключение нельзя не отметить самую оригинальную фишку автора. Эмоции, которыми руководствуются люди (и которые по определению иррациональны), он рассматривает как мнимые сущности, т.н. духи, которыми люди могут быть одержимы, и которые вполне реальны с точки зрения физического влияния на мир и своеобразных хотелок. Т.е. можно сказать, что человек убил кого-то из ненависти и мести за печальную участь украденной у него овцы, а можно сказать, что он сделал это, т.к. был одержан духом овцы, жаждущим отмщения, и дух этот не успокоится, пока не прольется кровь обидчика. Изложено все это, опять-таки, изящно и поэтично, возникает вопрос – насколько оправдано вводить лишние сущности? С одной стороны, вроде бы ничего нового мы не сказали, с другой – подчеркивается иррациональность человеческого поведения, которая привозит к вполне материальным последствиям, и дается единообразный взгляд на весь спектр такого поведения. Так что, надеюсь, метафора укоренится, она весьма небанальная.

Либертарианская теория войны, сотканная из противоречий

Уважаемый Алекс Розов, левый анархист и автор цикла трансутопий, ознакомился с моей «Либертарианской теорией войны» и поделился впечатлениями у себя в канале. Мне пришлось добавить слово «левый» к его представлению, чтобы читателю было понятнее, откуда он берёт такое странное представление об анкапе:

Общество анкапа основано на принципе ненападения. Каждый член общества признает сложившееся распределение собственности, и обещает не захватывать силой то, что признано за кем-то другим.

Для левых довольно характерно говорить не о способах получения собственности, а о распределении собственности, не о методах (обмен), а о результатах (неравенство) и так далее. Впрочем, мне грех возмущаться чужим тяготением к таким холистическим конструкциям, коль скоро я сама в своей книжке оперирую понятием коллективных умозрительных субъектов aka духи.

Войну за ресурсы я рассматриваю в рамках своей классификации, как одну из трёх причин войны, и отдельно указываю, что для либертарианцев такой вид войны маргинален: хотя силовая добыча ресурсов может быть правомерной (в случае реституции), она обычно слишком дорога, чтобы иметь смысл. Алекс же трактует текст так, как будто он весь про захват ресурсов, а всё прочее, видимо, малозначительные лирические отступления, какая-то там война за свободу, о чём вы вообще. Не знаю, то ли весь пафос книги полностью прошёл мимо него, то ли эта часть рассуждений для него слишком банальна и потому не нуждается в отдельном разборе, то ли для Алекса просто не характерно говорить об этике там, где она не поверяется экономикой. В какой-то мере эпиграф к книге как раз является для меня полемикой с таким чисто экономическим подходом к конфликтам.

Дочитав до раздела 2.3.3 (надеюсь, потом он продвинулся и дальше), Алекс увидел там логический тупик: война это дорого, может возникнуть соблазн силой добывать ресурсы у непричастных, а это беспредел, вот и кончился ваш анкап. На этом, собственно, его разбор книги и завершается.

Между тем, в тексте прямо говорится, что даже если подобные реквизиции и сопровождаются обещаниями всё компенсировать, то подвергнутый реквизициям всё равно имеет полное право сопротивляться этому любыми средствами вплоть до летальных. Иначе говоря, он может счесть это началом войны против него, где он обороняющаяся сторона, и с ним, блин, не поспоришь, потому что он прав, поэтому старайтесь даже во время войны оставаться в рамках добровольных сделок с посторонними, не наживайте себе новых врагов. Может быть, мне стоило артикулировать этот момент как-то более чётко. Может быть, Алекс просто искал, к чему бы придраться. Если считаете, что текст стоит подправить, предлагайте варианты.

Что не так с войной, часть 2

Теперь уже допишу от себя, что думаю по двум обозначенным темам: вырождению стратегии и исчезновению готовности к жертвам.

Что исторически представляет собой успешная наступательная стратегия? Внезапное начало войны, быстрое выполнение заранее намеченных целей, политическое закрепление успеха. Лучший стратег всех времён и народов — Чингисхан. Успешная оборонительная стратегия: сорвать планы нападающего, нанести убедительное поражение, натравить других соседей нападающего на его беззащитные тылы и, опять-таки, политически закрепить успех.

Провальная наступательная стратегия — либо вовсе разгромно проиграть на оперативном уровне, либо, исчерпав потенциал внезапности, ввязаться в войну на истощение. Провальная оборонительная стратегия — дать противнику обезглавить свою централизованную структуру управления, не суметь избежать деморализации сил обороны.

Когда в мире появилось чёткое разделение на клуб великих держав и все остальные страны, то быстро оказалось, что наступательные стратегии для великих держав в отношении друг друга перестали работать: даже вчистую проигравшая сторона не готова мириться с поражением, и ещё меньше с поражением великой державы готовы мириться другие великие державы. В результате долгое время это выливалось в чисто колониальные войны, где наступательные стратегии европейцев как правило отлично работали.

Но после второй мировой началась общая демократизация мировой политики. Страны получили формальное равенство, на межгосударственном уровне был принят догмат о нерушимости границ, оформились новые крупные межгосударственные союзы — и в результате эпоха территориальных завоеваний, а вместе с ней и эпоха соответствующих стратегий закончилась. Теперь в качестве эрзаца завоевательной стратегии рулила стратегия поддержки политической нестабильности в целевой стране и привод там к власти группировки, которая далее объявляла свою страну союзником поддержавшего её государства. Агрессивная война стала задачей спецназа, а успешная армия стала де факто конгломератом инструментов для тех или иных спецопераций. Единственным исключением остался Израиль, который возник уже после второй мировой путём войны со всеми своими соседями, и продолжает долгие десятилетия успешно территориально расширяться за их счёт — до тех пор, пока не получает дипломатического признания от очередного соседа, что позволяет зафиксировать кусок границы.

Таким образом, единственной успешной стратегией территориальных захватов стало многолетнее отгрызание земли у соседа — при условии, если удаётся игнорировать давление мировой общественности по возвращению к довоенному статус кво до тех пор, пока такое возвращение не становится немыслимым. В принципе, ровно эту стратегию сейчас осуществляет и Путин.

Что касается оборонительных стратегий, то они во многом развивались зеркально по отношению к наступательным. Противник будет расшатывать твой политический режим? Успешная оборонительная стратегия заключается в полной зачистке внутриполитического поля от всяких зачатков оппозиции. Противник будет игнорировать мировую общественность — значит, мировая общественность должна вопить в твою пользу так громко, чтобы её нельзя было игнорировать, и в первую очередь этим должна заниматься оппозиция в стране-агрессоре и её ключевых союзниках. Противник тяготеет к спецоперациям и не готов к войне на истощение? Значит, надо выработать иммунитет к обезглавливающим ударам и готовиться партизанить.

Остаётся добавить, что все эти стратегии не оставляют никакого места для выгоды народу той страны, чьё правительство реализует хоть наступательную, хоть оборонительную стратегию. Для лиц, которые не получают прямой выгоды от политического движа, любые войны заведомо убыточны. Поэтому не так уж важно, идёт ли речь о хипстере с привычкой к высокому заработку и большому ассортименту смузи, или о каком-нибудь шиномонтажнике с привычкой к умеренному заработку и большому ассортименту пива — они не станут политической опорой для той или иной провоенной клики. Отсюда тяга агрессивных правительств к люмпенизации подданных, чтобы отбить у них сибаритские привычки и сделать государство их единственной надеждой на выживание.

Резюме: и Соня, и Сперри, в целом корректно обозначая тенденции, несколько утрируют их. И стратегии не полностью выродились, хотя и сильно изменились вслед за изменением характера войн — и принудить людей к войне в интересах правительства в целом можно, просто на это должен тщательно работать весь политический режим. Отсюда мой основной вывод: государства ещё не исчерпали себя в качестве системного фактора внешней агрессии, но добиваться этого они могут лишь ценой сильного повышения агрессии внутренней, а это несовместимо с долгосрочным экономическим ростом. Те силы внутри государств, которые заинтересованы в экономическом росте, будут сдерживать провоенные настроения в правительствах.

Ещё немножко о налогах и смерти

Статью Сперри о том, что нет смысла возражать против налогов, активно обсуждали в комментах телеграм-канала, что во многом и было целью публикации. Вкратце, текст о том, что не мытьём так катаньем даже на свободном рынке у вас всё равно выцыганят сопоставимую с государственными налогами сумму и потратят её примерно на то же, на что её потратило бы государство, а раз нет разницы, то зачем возмущаться.

В статье показываются две крайности. Одна крайность — организация предприятия, требующего уйму неквалифицированного труда, в условиях, когда рабочая сила водится в огромном избытке. Апеллируя к историческим примерам, Сперри напоминает, что при этом обычно выгоднее платить работникам сущие крохи, и лучше даже не деньгами, а токенами на еду, недовольство же подавлять при помощи организованного насилия. Другая крайность — организация предприятия, требующего штучных высококвалифицированных специалистов, которых замаешься искать, да ещё нужно следить, чтобы их не переманили конкуренты. Тут работодатель не просто платит им нехилую зарплату, но ещё и обеспечивает нехилые бонусы, от банальной кофе-машины в комнате отдыха до фитнес-залов, дорогой медстраховки для всей семьи работника, гибкого графика работы и опционов на акции компании.

В обоих крайних случаях Сперри даёт понять, что работник не свободен и вынужден жрать, что дают. В одном случае — токены на убогую еду в лавке при плантации вместо простой человеческой зарплаты. В другом — ненужный ему фитнес-зал вместо простого увеличения зарплаты. А почему, собственно, так происходит?

Для того, чтобы было выгодно принуждать насилием к труду, он должен быть весьма однотипным, сконцентрированным в пространстве и не подразумевающим активных перемещений. Только в этом случае можно обойтись мобильными вооружёнными надсмотрщиками, которых должно быть весьма мало по отношению к работникам, иначе труд головореза перестаёт окупаться. Таким образом, обработка кустов или добыча минерального сырья отлично оптимизируются под массовый рабский труд, а вот выпас скотины — уже не особенно. Но, так или иначе, в условиях свободного рынка если уж ты сколачиваешь шайку головорезов для организации принудительного труда, тебе придётся быть главарём головорезов. Расслабишься — и назавтра обнаружишь, что твой бригадир занял твоё место, а тебя уже гонит собирать бананы.

Разумеется, плантатор не заинтересован в таком исходе, он хочет, чтобы его право собственности было защищено, а работники, даже вооружённые, знали своё место. И тут ему на помощь приходит государство. Оно-то и становится гарантом того, что бригадир охраны станет умеренно прилежно выполнять свою работу за звонкую монету, а не захватывать себе плантацию. За это государство берёт налоги, и на них содержит армию с полицией. С этого момента плантатор обречён. Завтра государство поднимет налоги на землю, введёт налоги на наследство, национализирует латифундии или ещё как-то оптимизирует привилегированный класс, потому что тот слишком много жрёт, и его раскулачивание неизбежно будет популярно в народе. Получается, что за долю от своей прибыли плантатор имеет всё те же токены на защиту, подобно тому, как его работники получают токены на еду. А качество обеспечения токенов будет произвольно снижаться по мере увеличения аппетитов эмитента.

Итак, либо ты суровый спартиат, который лично с коллегами устраивает криптии, чтобы илоты знали своё место и не помышляли о бунте, либо ты вырождаешься в изнеженного сибарита, делегировавшего свои функции принуждения на аутсорс, и вопрос твоего упразднения становится фактически решённым.

А что со вторым крайним случаем? Вообще говоря, на свободном рынке мегаквалифицированных специалистов они не станут жрать, что дают. Работодатель оборудует ему фитнес-зал в офисе, потому что тот хочет именно это. Ему лень идти тягать железо после работы, он хочет иметь такую возможность, когда приспичит, а если работодатель к такому не готов, так на то есть его конкуренты. И если фитнес-зал работнику наскучит, то ему без проблем поставят рядом бар, только работай, золотце. Ничего лишнего не хочешь, просто побольше денег — вот тебе побольше денег, и работай хоть из дома. Разумеется, все эти меры по увеличению лояльности приносят работодателю пользу лишь в случае, когда специалист искренне наслаждается своей работой, но иначе и быть не может, в противном случае он не приобрёл бы свою выдающуюся квалификацию.

Однако, даже если главным локомотивом корпорации и будет несколько мегапрофессионалов, без команды середнячков она всё равно не обойдётся, кто-то должен брать на себя и рутину. И вот им-то уже не приходится выбирать, фитнес, бар или кэш на руки. Во-первых, не по чину. А во-вторых, соцпакет уменьшает прибыль, следовательно, уменьшает налог на прибыль. Зарплата же, наоборот, требует оплаты налога на зарплату. Поэтому корпорации часто бывает выгоднее платить своим рядовым сотрудникам на руки поменьше, зато оказывать натуральные услуги, что, конечно, порождает ассоциации с токенами на еду в столовой при плантации.

Ну хорошо, а корпорации-то зачем нужно государство? Затем же, зачем и плантатору: защищать интересы корпорации грубой силой (главным образом через ограничение входа на рынок для конкурентов, плюс госзаказы). Разумеется, корпорация в результате тоже оказывается уязвима, если тот или иной высший госдеятель решит её раскулачить. Что может быть заменой госрегулятора? Как и в случае с союзом плантаторов, это должен быть некий ситуативный союз представителей отрасли, договаривающийся о добровольно соблюдаемых нормах и стандартах. Если сам по себе бизнес корпорации не основан на принуждении, то жить без государства ей всё-таки несколько проще, чем латифундистам.

Таким образом, государство уже самим своим существованием оказывает разлагающий эффект на крупный бизнес: оно снижает его издержки на насилие в адрес работников или конкурентов, и в результате бизнес приобретает государственные черты. Мелкому бизнесу примазаться к этому механизму куда сложнее, поэтому он даже в существующем государстве оказывается более чистым рыночным агентом, а потому с куда большей лёгкостью переживёт упразднение государства. Тут у анкапов остаётся только один вопрос: а может ли общество без государства поддерживать высокий уровень структурной сложности и глубокое разделение труда при отсутствии крупного бизнеса? Или может ли крупный бизнес оставаться таковым в отсутствие государства? Я пока подвешу этот вопрос.

Роботы и Ковентри

Недавно Битарх с Волюнтаристом предложили в качестве тезиса к своей идее биоусиления морали повесть Хайнлайна «Ковентри». Вкратце сюжет: главный герой отстаивал право на физическую агрессию и вместо психологической коррекции предпочёл ссылку к таким же агрессорам. Там он нахлебался местных нравов, а когда обнаружил, что эти варвары планируют вырваться из своего загончика и поработить мирных жителей снаружи, то выступил на стороне тех, кто его изгнал, будучи готов даже на ту самую психологическую коррекцию.

Выводы Битарха с Волюнтаристом: коррекции не надо бояться, примите её добровольно, не обязательно перед этим устраивать себе экскурсию к агрессивным дикарям.

Роберт Хайнлайн — грандмастер американской фантастики, однако только один из трёх. Книги Артура Кларка на российских просторах не слишком известны, так что не будем о нём, лучше посмотрим, что на тему коррекции агрессивного поведения пишет третий грандмастер — Айзек Азимов.

В его версии истории будущего люди активно использовали антропоморфных роботов, разум которых, из страха перед бунтом машин, ограничили тремя законами, ныне общеизвестными. Колонизировав при помощи роботов несколько десятков планет, люди построили там уютное космонитское общество, где численность людей комфортно мала, а численность прислуживающих им роботов комфортно велика. Роботы не только сами не применяли к людям насилие, но и пресекали подобные попытки со стороны кого бы то ни было. Это сделало жизнь безопасной, а привычку к физическому насилию полностью изжило. Одомашнив свои планеты и одомашнившись сами, космониты прекратили всяческую экспансию и сосредоточились в основном на продлении своей жизни.

Те же, кто оставался на Земле, имели слишком большую численность, и лишь кучковались всё плотнее, чтобы экономить на коммунальных расходах за счёт положительных эффектов масштаба. В итоге они приобрели страх перед дикой природой, и также утратили способность к космической экспансии.

Из этой ловушки Азимов вытащил человечество буквально при помощи бога из машины. Некий робот случайно приобрёл способность читать и исправлять человеческие эмоции, преисполнился мыслей о благе космической экспансии для человечества и выпнул это самое человечество с Земли без роботов пинком под сраку, а затем ещё и погасил за уходящими свет, чтобы не вздумали возвращаться — запустил механизм, который постепенно сделал Землю полностью непригодной для жизни. Результат — двадцать тысяч лет экспансии и звёздных войн, заселение всей галактики, а затем переход к хайв майнду, общегалактическому разуму — но не столько для того, чтобы уютно жить без насилия в рамках единого человечества, сколько для того, чтобы суметь в случае чего эффективно противостоять вторжению из иных галактик.

Итак, Азимов при помощи своего художественного инструментария демонстрирует, что агрессия жизненно необходима человечеству для экспансии и защиты от Чужих, когда же пространства для экспансии нет, то наступает время для коррекции агрессивного поведения, но это вынужденная мера, наподобие лекарств для подавления иммунной реакции, и если ею чрезмерно увлечься, то человечество слабеет и вырождается. Для любого человеческого общества, согласно Азимову, самое лучшее состояние — это период его экспансии, когда люди энергичны, предприимчивы и исполнены здоровой агрессии, направленной преимущественно на внешний мир. И воплощают этот идеал у Азимова торговцы — люди, покоряющие фронтир и исследующие, какие там есть полезные ништяки, которые можно дёшево добыть и затем дорого продать в цивилизованных краях.

В чём отличие этого мира от общества, показанного в «Ковентри»? Там агрессоры попадают не на фронтир, а в резервацию. Их агрессия направлена друг на друга, идёт положительный отбор по уровню изобретательности и отмороженности агрессоров, и рано или поздно они переходят к экспансии, находя способ прорвать барьер, которым от них отгородились цивилизованные и мирные люди. Именно мир «Ковентри» — это идеал современной западной цивилизации в нашей собственной версии Земли. Эта цивилизация устала от войн и хотела бы жить с варварами в мире, ну или хотя бы отгородиться от них, хотя сторонников такого отгораживания наиболее цивилизованные представители западной цивилизации и упрекают в избыточной жестокости, ведь варварская культура тоже ценна и самобытна, надо просто помочь варварам вкусить прелестей цивилизации, и всё будет хорошо.

В таком виде западная цивилизация обречена. Битарх с Волюнтаристом, чувствуя это, отстаивают идею о психокоррекции, однако ведут речь прежде всего о том, чтобы устранять агрессию внутри цивилизованного общества. И это их риторическая ошибка. Их идеи были бы восприняты совершенно иначе, если бы они говорили о психокоррекции именно как о наступательном оружии против варварства.

Вбомбить африканских дикарей, русских орков, мексиканские картели и прочую сволочь в эмпатию и вежливость серотониновыми бомбами! Отстричь им психопатию под самый корень! Цивилизация будет наступать, пока последний исламист не поцелует даме ручку!

Вот тогда — зайдёт.

Достоинство для стада, честь — для личностей

Битарх с Волюнтаристом утверждают, что из двух культурных моделей поведения — чести и достоинства — для либертарианцев привлекательнее вторая, поскольку первая коллективистская, вторая индивидуалистическая.

Будем использовать те же определения. В культуре чести положение человека определяется тем, насколько его поведение соответствует неким высоким стандартам. В культуре достоинства человек ценен самим фактом принадлежности к людям.

Отсюда легко сделать как выводы статьи, так и противоположные: честь — это про индивидуализм, ведь человек сам отстаивает свою честь или выбирает бесчестие; достоинство же — штука коллективистская, поскольку только от коллективных веяний будет зависеть, что оскорбляет человеческое достоинство, а что не оскорбляет. Другие люди в рамках «культуры достоинства» могут оказаться настолько ценными, что их достоинство будет унижать любой косой взгляд, и закон будет карать это, скажем, лишением свободы за «разжигание ненависти».

Если сегодня человек вместо индивидуального действия выбирает надеяться на защиту безличного закона, то завтра этот же закон лишит его достоинства, а способность к индивидуальному действию человек уже растерял на предыдущем шаге.

На чём основана культура чести? На том, что человек всегда готов продемонстрировать свою готовность защищаться от посягательств окружающих, и тем самым избавляется от необходимости повторять это вновь и вновь. Окружающие видят готовность к отпору и остерегаются ущемлять чужую честь. Разумеется, понятие чести шире готовности к насилию, но в обсуждаемой статье оно сводится лишь к этому, поэтому не будем излишне расширять тему.

А что есть культура достоинства, если описывать её на языке культуры чести? Это презумпция того, что каждый может отстаивать свою честь. Я не знаю, действительно ли каждый встречный — человек чести. Но я буду предполагать это, и исходить в своём поведении из этого. Поэтому я не стану посягать на то, что ему дорого, зная, что его честь велит ему это защищать. Он достоин этого. Иначе говоря, достоинство вырастает из чести. Оно ограничивает честь, но не отрицает её.

Битарх с Волюнтаристом предлагают отринуть честь в пользу достоинства. Они хотят лишить человека права силой отстаивать то, что ему дорого, и при этом уповают на то, что в культуре достоинства будет соблюдаться закон. Но они забывают напомнить, что закон может стать любым. Общество с достойными законами (имеются в виду не писаные нормы, а реальная практика их применения) сохранит культуру достоинства. Общество с недостойными законами её растеряет. Но что заставит людей воевать за достойные законы и против недостойных? Честь, разумеется!

Резюмирую. На самом деле, мы говорим об одном. Уважение к ценностям индивида важно для построения процветающего общества. Но мы не сходимся в вопросе о средствах. Если сводить NAP только к отказу от инициации прямого насилия, то посягательство на чужую свободу может обходить NAP косвенными методами. Именно поэтому саму способность к проактивному насилию у человека отнимать нельзя. Без этой способности человек не сможет противостоять своему порабощению. Битарх с Волюнтаристом разрабатывают механизмы усиления ингибитора насилия. Если бы их средства работали, это бы сделало меня их врагом. К счастью, они работают лишь на бумаге.

Об одном возражении против панархии

Тут Георгий Фриман высказал занятное замечание насчёт панархии:

Проблема панархии как оптимального мироустройства, на мой взгляд, лежит в области человеческой психологии. Ожидаемо, что либеральные юрисдикции будут экономически более успешными, более благополучными материально, нежели юрисдикции социалистические. И обязательно будет происходить то, что уже происходило в мире с замкнутыми субобществами типа евреев. Неблагополучные, бедные экстерриториальные юрисдикции обязательно обвинят в своём неблагополучии богатые либеральные юрисдикции: «паразитируют на нас», «обокрали нас», «жируют за счёт нас». И это обязательно приведёт к иррациональным конфликтам, войнам и погромам. И, в конечном итоге, к уничтожению института ЭКЮ и панархии как идеи.

Действительно, на примере этого предположения мы видим интересный феномен человеческой психологии. Ответ на высказанное опасение уже находится в самом описании опасения, однако игнорируется. «Если люди будут гулять по улицам, нарядно одевшись и посылая всех нахуй, то они быстро столкнутся с насилием в свой адрес, поэтому институт прогулок по улицам вскоре будет уничтожен, как идея». Но ведь можно не посылать всех нахуй.

Аналогично, уважаемый Г. Фриман предлагает обратить внимание на плачевную судьбу закрытых экстерриториальных субобществ и немедленно пророчит ту же судьбу открытым субобществам. Либеральная экстерриториальная юрисдикция — это не тайный клуб с семью ступенями посвящения, а просто клиенты судов и прочей правовой инфраструктуры, работающих согласно либеральным нормам, а именно уважения свободы и частной собственности. Любой клиент коммунистической юрисдикции может войти в либеральную юрисдикцию, если, конечно, господа коммунисты его выпустят, выделив причитающуюся ему долю общественной коммунистической собственности. А если не выпустят, то претензии будут, полагаю, не к либералам.

Проблема, описанная Г. Фриманом, вполне характерна для зажиточных территориальных сообществ с развитым перераспределением в пользу бедных: бедные почему-то стремятся просочиться на территории таких сообществ, а те, кто уже просочились, почему-то резко перестают любить мигрантов и требуют закрыть границы. Разумеется, после закрытия границ подобное территориальное сообщество начинает восприниматься многими окрестными коммунистами как жирующее за счёт соседей образование, которое подлежит уничтожению. Однако до тех пор, пока в этом территориальном сообществе нет принудительной социальной поддержки, в нём нет и проблем с мигрантами: они просто прутся туда, рассчитывая заработать, и у многих это получается.

Анкап-тян

Отвечаю на вопросы по анкапу, либертарианству, экономике, политике, этике, праву и изредка на отвлечённые темы.

Рубрика: Дискуссии