Тег: наука

Миф об «эгоистичной природе»: как наука показала, что люди от природы щедрые

Наверняка вам хоть раз в жизни доводилось спорить с любителями «крепкой государственной руки» или мамкиными циниками, которые с умным видом вещали: «Человек крайне эгоистичен по своей природе. Посмотрите вот на маленьких детей, они же ведут себя как эгоисты и социопаты, пока их ещё не научили подстраиваться под социум». Мол, именно поэтому нам нужен Левиафан с его налогами и регуляциями, иначе мы все друг другу глотки перегрызём за лишний кусок хлеба.

Так вот, в следующий раз можете смело тыкать их носом в одно отличное исследование, о котором недавно написали в журнале Developmental Science. Учёные решили проверить, действительно ли мы рождаемся зацикленными на себе эгоистами, и протестировали самых «невоспитанных» и свободных от социальных установок людей – тоддлеров (малышей в возрасте от полутора до двух лет).

В чём была суть эксперимента? Представьте картину: в лабораторию приглашают 134 детей. Каждого из них сажают за стол (родители, кстати, хоть и сидели рядом, но в наушниках и с закрытыми глазами, чтобы не оказывать никакого влияния). Напротив сидел учёный, а ещё плюшевая игрушечная обезьянка. Сначала малышу давали миску вкусняшек – крекеров-рыбок. Затем начиналась игра с обезьянкой, которая тоже «очень любила рыбку». Детям предлагали разные сценарии в случайном порядке:

1) Посмотреть, как учёный кормит обезьянку.
2) Дать обезьянке «чужой» крекер (из тайных запасов учёного).
3) Взять ещё один крекер себе.
4) Поделиться своим собственным крекером из своей миски (в науке это называется «затратный альтруизм»).

Важно отметить ещё один момент: учёные не просто наблюдали, кто проявил жадное или щедрое поведение. Они также снимали лица детей на видео, чтобы потом независимые эксперты, не знавшие цели эксперимента, по 7-балльной шкале оценили их уровень счастья и искренности улыбок.

И что вы думаете? Дети радовались и буквально светились от счастья, когда угощали плюшевую макаку. Но самое поразительное: уровень их счастья пробивал потолок именно тогда, когда они отдавали свой собственный крекер! Радость от добровольной благотворительности оказалась статистически значительно выше, чем радость от банального получения вкусняшек «на халяву».

Скептики тут же накинутся: «Ой, да они просто радовались, что выполнили команду взрослого, дети же любят угождать!» Но дело вовсе не в этом. Когда учёный говорил: «А теперь дай крекер себе», дети делали это с полным безразличием. Никакой радости от послушания.

Кто-то может также сказать: «Тогда они просто копировали эмоции радостной обезьянки!» И снова мимо. Обезьянка «радовалась» совершенно одинаково во всех сценариях, но дети искренне улыбались только тогда, когда сами выступали в роли дарителя. Никакого эмоционального заражения – радость исходила именно от самого факта доброго поступка.

Чем это важно с точки зрения либертарианства? Суть в том, что солидарность, взаимовыручка и щедрость – это не искусственные надстройки, которые нужно вколачивать палкой сверху. Человек буквально биологически запрограммирован получать удовольствие от добровольного сотрудничества и помощи ближнему. Эволюция сделала нас эмпатичными, потому что добровольное, взаимовыгодное сосуществование – это самый эффективный способ преуспеть.

Проблема начинается ровно там, где в этот прекрасный естественный процесс грубо вмешивается третья сила, т. е. когда стационарный бандит приходит и говорит: «Так, теперь благотворительность – это обязанность. Мы заберём у тебя твои крекеры под угрозой штрафа или тюрьмы и сами решим, какой обезьянке их отдать» (спойлер: половину крекеров съедят чиновники, пока будут их нести).

Принуждение убивает саму суть человечности. Когда у вас силой отбирают ваши заработанные ресурсы, вы чувствуете не радость, а глухое раздражение (и острое желание погуглить схемы избегания налогов). Государство не делает нас добрее – оно лишь атомизирует общество, заставляя людей думать: «А зачем мне скидываться на помощь соседу или ремонт улицы, если я уже заплатил за это гигантские налоги?».

Волюнтарист, Битарх

Почему сытый голодному не товарищ, а технологии двигают те, у кого жопа горит

Знаете, что объединяет тёплое кресло в Стэнфорде, патент на 20 лет вперёд и пожизненный грант от NSF? Правильно – желание ничего не менять. А зачем? Хлеб с маслом уже намазан, икорка сверху, конкурентов прижали копирастией и NDA, а любая новая идея – это риск, что твоя красивая многолетняя работа окажется устаревшей ещё до выхода в журнале Nature. Поэтому, когда очередной зажравшийся профессор морщит нос на новую технологию – это не «взвешенный научный скептицизм», а просто инстинкт сохранения тёплого места.

Кейс, который надо вытатуировать на лбу у каждого скептика: EUV-литография. В середине 1980-х японский инженер Хироо Киносита из NTT впервые в мире нанёс изображение экстремальным ультрафиолетом и в 1986 году доложил об этом на собрании Японского общества прикладной физики. Реакция зала? Процитируем самого Киноситу: «Аудитория была крайне скептически настроена. Однако моя вера не изменилась». В тот же период в Bell Labs Оберт Вуд и Билл Сильфваст пытались протолкнуть ту же идею в США – и получили от рецензентов «крайне негативную реакцию»: мол, даже если каждый компонент собрать, система будет настолько сложной, что её аптайм будет «пренебрежимо мал». А теперь смотрим на 2026 год. Каждый чип в вашем смартфоне, каждая видеокарта, каждый ИИ-ускоритель – всё это сделано на машинах, которые используют ровно ту самую EUV-литографию, над которой ржали мейнстримщики. А что было бы, если бы Киносита послушал «уважаемых коллег» и пошёл преподавать оптику первокурсникам?

Теперь перейдём к украинским окопам. Помните, как ещё в 2020-м серьёзные дяди из военных академий посмеивались над идеей FPV-дронов? «Игрушки для детей», «несерьёзное оружие», «настоящая война – это танки и артиллерия». Военная наука вообще одно из самых консервативных болот на планете – там карьеры строятся десятилетиями и за «несерьёзные идеи» по головке точно не гладят. Но в 2022 году, когда у ВСУ встал вопрос физического выживания, внезапно оказалось, что копеечный FPV-дрон с кумулятивной боевой частью выносит танк за миллионы долларов. И консервативные вояки, у которых ещё вчера всё это было «не по уставу», за полтора года превратили самоделки энтузиастов в целый род войск. Потому что альтернатива – умереть. А смерть – отличный мотиватор отбросить корпоративную гордость и взять то, что работает.

Закономерность простая: технологии двигают вовсе не те, у кого «всё хорошо». Технологии двигают те, у кого выбор между «принять новое» и «сдохнуть» (метафорически или буквально). Поэтому давайте перечислим некоторые категории людей, кому действительно горит:

– Стартаперы без денег. Нечего терять, кроме своих оверкоммитов. Поэтому именно гаражные команды, а не R&D-отделы IBM, рожают то, что меняет индустрии.
– Воюющие армии слабой стороны. Украина с дронами, моджахеды со «стингерами», финны с коктейлями Молотова. У сильной стороны всегда есть соблазн «дожать массой», у слабой же в наличии только одни мозги.
– Учёные из «не тех» стран и институтов. Когда ты не можешь получить грант от NSF просто потому, что ты не из «правильной» лаборатории, ты вынужден делать прорыв, чтобы тебя вообще заметили. Половина нобелевок последних 30 лет – это люди, которых мейнстрим сначала послал.
– Пациенты с неизлечимыми болезнями. Самые отчаянные двигатели биохакинга и DIY-медицины. Им терять буквально нечего, поэтому они первыми тестируют генную терапию из гаража.
– Жертвы семейно-бытового насилия в странах третьего мира. Когда у тебя нет варианта обратиться в полицию или службу опеки на отца-насильника, скрытое добавление в еду препаратов для усиления ингибитора насилия уже не кажется какой-то шизой.

Вывод? Если хотите увидеть будущее – смотрите на тех, у кого нет выбора. Они и есть настоящий двигатель прогресса. А «уважаемые эксперты» подтянутся лет через 15 – когда на технологии уже можно будет защитить ещё одну диссертацию и спокойно дожить до пенсии.

P.S. Хироо Киносита, кстати, дожил. И будем надеяться, что он иногда хитро улыбается, читая годовые отчёты ASML.

Волюнтарист, Битарх

Как политика лишает науку и медицину возможности развиваться

Представьте себе – учёные активно исследуют новый подход к лечению различных психических расстройств, включая депрессию, тревожность, алкоголизм и даже насильственность. Они получают неплохие результаты, которые указывают на наличие у этого подхода существенного потенциала. Но тут политики, опираясь на личные интересы и соображения, а не на научные данные, строжайше запрещают данный подход как нечто чрезвычайно опасное и недопустимое, зачастую не допуская в этом направлении даже научные исследования за закрытыми дверями лабораторий. При этом другие настолько же рисковые вещи они почему-то уже не спешат запрещать настолько строго. Думаете, это выдумка или сюжет какого-то романа? Однако именно такая история уже случалась в реальной жизни.

В середине 20-го века психоделические вещества, такие как ЛСД и псилоцибин, активно исследовались в научных и медицинских целях. Учёные видели в них огромнейший терапевтический потенциал, который подтверждается и многочисленными современными исследованиями, проведёнными в последние годы. Однако между теми и этими исследованиями присутствует пропасть длиной почти в полвека. Почему же так? Ответ простой – психоделические вещества стали ассоциироваться с рядом вещей, которые политикам были неугодны.

В первую очередь, в погоне за сенсациями СМИ начали всячески их очернять, активно распространяя сообщения о возможных рисках: психозах, зависимости, социальной деградации и опасности для молодёжи. Конечно, подобные риски нельзя полностью отрицать, однако они были чрезвычайно преувеличены. Утверждения о высокой зависимости или массовых социальных последствиях практически не имели убедительных доказательств, научная база, на которую в таких утверждениях ссылались, была очень ограниченной.

Также распространение подобных утверждений совпало с ростом контркультурных движений, особенно в США и Западной Европе. Психоделики стали ассоциироваться с хиппи, протестами против войны и более широкими культурными переменами. В результате наркотическая политика стала рассматриваться не только как вопрос общественного здоровья, но и как инструмент социального контроля. Нельзя ведь ожидать от стационарного бандита, что он не захочет запретить всё, что связано с выступающими против его политики движениями. И психоделики попали под раздачу.

Сыграл свою роль и геополитический контекст холодной войны. СССР и другие страны Восточного блока в своей пропаганде активно использовали тему наркотиков как аргумент против западных обществ, изображая их как морально деградирующие. Конечно же, в ответ западные государства решили показать, что способны контролировать проблему наркотиков и защищать общественное здоровье.

Кроме всего сказанного, психоделики просто некому было защитить. Мало кто станет спорить, что табак, алкоголь, а также многие седативные препараты и стимуляторы несут не меньшие риски для здоровья людей. Однако их производство имело сильную поддержку со стороны промышленности и государств. Это помогало им избегать наиболее строгих ограничений. Психоделики, напротив, не имели мощных экономических или политических лоббистов, они производились частным сектором, что дало политикам возможность принимать более жёсткие меры.

Как итог, международная политика в отношении психоделиков формировалась далеко не на основе научных данных о рисках. Тем более что принимались строгие запреты не только на их частное распространение и использование, но и на их изучение. Так, в США исследовать психоделики разрешили только под строгим контролем регулирующих органов, фактически закрыв эту возможность большинству лабораторий, а правительства Франции и СССР в какой-то момент вообще выступали за полный международный запрет даже ограниченного научного исследования психоделиков. Политика строгих запретов по отношению к психоделикам формировалась под влиянием культурных страхов, политической борьбы и институциональных интересов. Именно так наука и медицина надолго лишились возможности развивать перспективное направление в лечении множества расстройств.

Волюнтарист, Битарх

Когда государственные гранты исчезнут: чем финансировать науку в эпоху мракобесов

Государство любит преподносить себя как «единственного спасителя» науки. Деньги из бюджета – штука вроде бы надёжная, но это только до тех пор, пока к власти не придёт очередной любитель «истинного знания». И всё – ваш раздел науки тут же объявляют «врагом народа» и, в лучшем случае, просто лишают денег.

Помните, как Дональд Трамп одним росчерком пера урезал финансирование климатологии и исследований в области возобновляемой энергетики? Учёные годами копили знания, писали статьи, рассчитывали на обещанные гранты, а тут хлоп – и финансирование превратилось в тыкву. Потому что «не верю» и «не нравится». Наука – это не Голливуд: продолжения может и не быть, если внезапно закончились деньги. А учёным остаётся либо искать спонсора самим, либо грустно сворачивать исследования.

И тут в игру вступают альтернативные источники финансирования, многие из которых уже не раз в истории доказали свою жизнеспособность.

1) Ещё с эпохи Возрождения люди искусства и науки жили за счёт богатых покровителей. Современные филантропы, такие как Билл Гейтс, Илон Маск или даже (кто бы мог подумать!) Павел Дуров, выделяют миллионы долларов на образование, исследования в области медицины, искусственного интеллекта и даже изучения космоса. Почему? Да просто им нравится. Или хотят, чтобы человечество перестало быть таким скучным и однообразным. Кто их знает! В России примером служил фонд Дмитрия Зимина «Династия», который дал второе дыхание многим талантливым ребятам, пока государство внезапно не решило, что это «иностранный агент». Но сама идея не умерла – появились фонды «Траектория», «Эволюция» и другие инициативы. Короче, даже у нас наука на частные деньги – это реально.

2) Не надо смеяться – иногда просить денег у народа гораздо эффективнее, чем у суровых дядей из Министерства образования. Люди с удовольствием поддерживают необычные проекты, будь то спутник «Маяк», который запускали российские студенты, или исследования микрофлоры кишечника, собравшие больше 350 тысяч долларов на Kickstarter. Да, кишечник оказался куда более харизматичным, чем думали эксперты. Это работает просто: делаешь яркую презентацию, объясняешь людям, почему это важно (или хотя бы весело), и народ голосует рублём.

3) Если ваше исследование хоть немного пахнет коммерческой перспективой, стоит задуматься о венчурном капитале и бизнесе. Примеров море: от лабораторий Bell Labs и IBM, подаривших миру транзисторы и лазеры, до SpaceX, которая сделала частную космонавтику реальностью. Да, это не «чистая наука ради науки», но именно бизнес может дать толчок технологиям, которые иначе так и остались бы в отчётах на полке.

4) Призы и конкурсы. Когда-то предприниматель Питер Диамандис объявил приз в 10 миллионов долларов тому, кто первым дважды за две недели слетает в космос на частном корабле. В итоге победитель потратил на подготовку почти 25 миллионов, но суть не в этом. Конкурс породил целую индустрию частных космических перевозок.

5) Для совсем продвинутых: DAO и крипто-наука. DAO (децентрализованные автономные организации) позволяют людям объединяться и финансировать науку через блокчейн. Примером служит VitaDAO, которая успешно собрала миллионы долларов на исследования в области продления жизни. Вдруг за вашу идею проголосуют токенами криптоэнтузиасты?

6) Подписка на результаты: люди и компании платят, чтобы первыми получить доступ к вашим научным данным и открытиям. Чем интереснее и важнее ваше исследование – тем больше подписчиков. Почти Netflix, только вместо сериалов – ваши открытия.

7) Представьте себе биржу предсказаний, где инвесторы делают ставки на научные идеи и результаты. Если ваш проект выглядит убедительно – вы получите финансирование от тех, кто верит в ваш успех и хочет заработать на точном прогнозе.

Волюнтарист, Битарх

Наука – это метод, а не публикация в журнале, или почему важнее пробовать, чем публиковать

В комментах к нашим постам периодически разгорается дискуссия, которая заслуживает отдельного поста. Честно говоря, можно даже поблагодарить скептика «Sperry UNIVAC», постоянно комментирующего наши публикации, за то, что он так ярко подсветил проблему. Возник классический конфликт двух мировоззрений: институционального и свободного (или, если хотите, хакерского). Суть претензии проста и стара как мир: «Где ваша справка с печатью? Где публикация в рецензируемом журнале? Если нет статьи – значит нет науки, и вы просто никто».

Давайте выдохнем и разберём это без агрессии, с точки зрения здравого смысла и свободы. Существует опасное заблуждение, мол, наука происходит только когда серьёзные дяди в белых халатах собираются в кабинете, пишут сложный текст, отправляют его другим дядям, и те ставят штамп «ОДОБРЕНО». Однако наука – это метод, способ познания мира через выдвижение и проверку гипотез. Если я смешаю два реактива у себя в гараже и получу новую молекулу, эта молекула будет существовать объективно. Ей абсолютно плевать, есть ли у меня диплом, одобрил ли это этический комитет и поставил ли лайк уважаемый профессор. Реальность не требует бюрократического подтверждения.

Апелляция к авторитету – это не аргумент! Наш оппонент пишет: «Я знаю биологов, могу спросить». Но история науки – это кладбище авторитетных мнений, разбившихся о практику энтузиастов. Братья Райт не публиковали препринтов перед полётом. Они чинили велосипеды. А «серьёзные ученые» того времени писали трактаты о невозможности летающих аппаратов тяжелее воздуха. Стив Возняк собирал первый Apple в гараже, а не в лаборатории IBM. Если бы они ждали рецензии «равных учёных», мы бы до сих пор ездили на лошадях и считали на счетах.

Мы, либертарианцы, верим в спонтанный порядок и децентрализацию. Мы считаем, что монополия на истину – самая вредная из монополий. Современная академическая наука находится в глубоком кризисе. Во-первых, это кризис воспроизводимости – огромное количество «рецензируемых» статей невозможно повторить. Во-вторых, влияние политики и грантов – учёные часто исследуют то, за что платят, а не то, что нужно. Наконец, гейткипинг – система устроена так, чтобы отсеивать «чужаков», даже если у них есть прорывные идеи.

Что касается нашего проекта, поиск препаратов для усиления механизма ингибирования насилия делается не ради строчки в резюме или индекса цитируемости, а для решения проблемы. Хоть у нас нет «тела» в виде статьи в Nature (однако проведённые нами опыты на животных по сути дела лишь повторяют опыты учёных из таких статей), у нас есть данные, эксперименты, открытость к дискуссии по существу, а не по форме, и предложение кому-угодно перепроверить то, что мы утверждаем – все инструкции лежат на нашем сайте.

Конечно, скептик прав в одном: методология важна. Нельзя просто выпить смузи и сказать «я победил старение». Нужны контроль, выборка, честность, к чему мы стремимся. Но требовать от энтузиастов полного соответствия бюрократическим ритуалам большой академии – это как требовать от инди-разработчика игр соблюдения корпоративных стандартов Ubisoft.

Мы живём в эпоху Open Source. Линус Торвальдс выложил Linux не в научный журнал, а в рассылку. И это изменило мир. Биохакеры сегодня – это компьютерные хакеры 80-х. Их могут называть фриками и маргиналами. Но именно в «гаражах» часто рождается то, что завтра станет мейнстримом. Мы уважаем академическую науку, но не делаем из неё идола. Если вам важна «шашечка» (статья, рецензия, статус) – вам в университетскую библиотеку. Если вам важно «ехать» (искать, пробовать, ошибаться и находить) – добро пожаловать к биохакерам. И лучше спорить о данных, о дозировках, о рецепторах, а не мериться дипломами и знакомствами.

P.S. Наш критик также упоминал Перельмана, однако ирония в том, что Григорий Яковлевич как раз послал к чёрту всё академическое сообщество с его правилами, премиями и ритуалами, опубликовав доказательство просто в интернете. Так что спасибо за пример, он играет за нас!

Волюнтарист, Битарх

Что общего у Средневековья, Академгородка и Кремниевой долины?

Многие из вас наверняка считают, что «наука должна быть свободной». Но давайте копнём чуть глубже – почему это важно, и почему либертарианцы должны особенно беспокоиться о растущих попытках государства и политиков указывать учёным, что думать и чему учить?

Разумеется, в первую очередь нам важно понимать, что наука – это не просто скучные дядьки и тётки в лабораториях. Наука – это движок свободы и прогресса. Если мы даём учёным и преподавателям свободно мыслить, экспериментировать и даже ошибаться, в конечном итоге выигрывает всё общество.

Как пример: когда в Средние века появились первые университеты, короли и папы вообще не понимали, что это за странные ребята, собирающиеся кучками и болтающие по-латыни о каких-то «идеях». Студенты и профессора Болонского университета были настолько дерзкими, что выбили у властей право на самоуправление. В итоге наука расцвела – и университеты стали островками свободы даже в мрачной феодальной Европе.

Переносимся в ХХ век. СССР – не самое свободное место, правда? Но в разгар «Хрущёвской оттепели» в сибирской тайге основали Академгородок. Учёным разрешили исследовать даже то, что запрещалось в Москве. Генетика, запрещённая Сталиным, внезапно ожила, и Академгородок стал одним из немногих мест, где можно было свободно спорить и читать запрещённые книги. Получился парадокс: коммунистическое государство построило крохотный либертарианский рай посреди тайги. Правда, ненадолго – но даже короткая свобода породила целые научные школы мирового уровня.

Сегодня Кремниевая долина стала синонимом инноваций. А ведь её формула успеха проста: берём университеты (Стэнфорд, Беркли и др.), добавляем много свободы и чуть-чуть капитализма, тщательно перемешиваем и даём настояться. Результат – место, куда стремятся миллионы талантов со всего мира. А теперь представим: а если бы чиновники или политики решали, какие технологии надо развивать, а какие – запретить по идеологическим причинам? Скорее всего, iPhone был бы размером с кирпич и назывался бы «Госфон-1».

Теперь о грустном. В последнее время по всему миру множатся попытки консервативных политиков вмешиваться в работу университетов. Такое, например, уже давно происходит в США, и при президентстве Трампа ситуация лишь ухудшилась, поскольку федеральная власть не стесняется навязывает свои хотелки даже университетам мирового уровня, таким как Гарвард и Колумбийский, вынуждая к отставке в них неудобных руководителей, или пытаясь запретить в них учиться иностранным студентам, что вполне приведёт к сокращению их бюджетов и потере конкурентоспособности. В России государство вообще пытается держать учёных в полном подчинении, считая их довольно неудобными людьми. В результате имеем цензуру и увольнения за взгляды. А те, кто мог бы приносить пользу родной стране, уезжают за границу. В Турции после попытки переворота Эрдоган устроил «чистку»: более 6000 университетских преподавателей уволили за политическую нелояльность. Просто представьте – целый университетский городок исчез за пару месяцев.

Почему либертарианцам важно защищать науку? Потому что наука – это свободный рынок идей. Это та самая конкуренция, которая позволяет выявить истину и отбросить заблуждения. Чем больше государства в науке, тем больше риск ошибки, потому что централизованно управлять знаниями так же нелепо, как управлять погодой.

Что можно сделать? Поддерживать учёных, столкнувшихся с давлением и цензурой. Требовать от государства перестать вмешиваться в образование. Защищать право университетов на автономию и самоуправление. Ведь свобода науки – это вовсе не привилегия учёных. Это гарантия нашего общего прогресса и благополучия!

Волюнтарист, Битарх

Вокруг прогресса за 80 дней: как технологии меняют мир, используя лишь то, что уже есть под рукой

Пересматривал тут на досуге фильм по роману Жюля Верна, «Вокруг света за восемьдесят дней», и поймал себя на мысли, которая идеально ложится в нашу с вами картину мира. Что общего у джентльмена Филеаса Фогга и, скажем, Стива Джобса? Кажется, что ничего. Один – вымышленный персонаж викторианской эпохи, другой – реальный титан Кремниевой долины. Но фишка в том, что оба они провернули гениальный трюк, который доступен каждому из нас. И для этого им не понадобились бесконечные государственные гранты или крупные научные центры.

В чём был гений Фогга? Он что, изобрёл сверхскоростной пароход? Построил личный гиперлуп? Нет! Этот парень не изобрёл вообще ничего. Его пари стало возможным только потому, что к 1872 году мир уже был опутан готовой инфраструктурой. Уже ходили пароходы, уже проложили рельсы через всю Америку и Индию, уже гудел телеграф. Всё это создали разные люди, разные компании, в разное время и с разными целями.

Что же сделал Фогг? Он просто посмотрел на все эти разрозненные кубики и первым увидел в них единую систему. Он увидел не просто «корабль до Суэца» и «поезд до Калькутты», а глобальную транспортную сеть, которую можно «взломать» – то есть использовать не по прямому назначению (просто доехать из точки А в Б), а для выполнения сумасшедшей, амбициозной задачи – облететь планету на спор. Его прорыв – в новой комбинации, а не в новом изобретении. Он был, по сути, гениальным проектным менеджером, который нашёл синергию в том, что валялось у всех под ногами.

А теперь переносимся в наше время. Разве не то же самое мы видим в величайших прорывах последних 50 лет? Например, персональный компьютер. Это не было изобретением чего-то одного. Это была гениальная комбинация уже существовавших вещей: микропроцессора, дисковода, монитора, клавиатуры, мыши. Прорыв был в идее собрать это вместе и поставить не в корпорацию, а на стол обычному человеку. Или интернет – просто набор общих правил (протоколов), язык, на котором уже существовавшие компьютеры договорились общаться друг с другом. Гений был в создании этого «языка», этого универсального интерфейса. Не забываем и про смартфоны. Стив Джобс на презентации первого iPhone так и сказал: «Это не одно устройство. Это три: телефон, плеер с широким экраном и интернет-коммуникатор». Apple не изобрели ни мобильную связь, ни сенсорный экран, ни GPS. Они взяли всё лучшее, что уже было на рынке, гениально соединили это в одном корпусе, написали интуитивный софт и дали миру швейцарский нож цифровой эпохи.

Самое главное – для таких прорывов не нужен адронный коллайдер или бюджет NASA. Нужна свобода мысли, наблюдательность и право на эксперимент. Именно ты, читающий этот пост, можешь завтра придумать, как скрестить две известные технологии и получить нечто, что изменит мир.

А что мешает этому больше всего? Конечно же старый добрый бюрократ. Представьте, если бы Фоггу для каждого пересечения границы пришлось бы получать визу, как сейчас жителям многих стран со «слабым» паспортом? Он бы до сих пор заполнял анкету где-нибудь в Мумбаи. Именно госрегулирование, с его страстью всё «упорядочить», «сертифицировать» и «проверить», убивает ту самую гибкость и скорость, которая нужна для комбинаторных прорывов. Пока чиновники пишут регламент на использование дронов для доставки пиццы, свободные энтузиасты уже придумывают, как с помощью тех же дронов и нейросети мониторить лесные пожары.

Так что, друзья, следующий великий прорыв, скорее всего, уже существует – просто в виде разрозненных частей. Все нужные технологии, сервисы и идеи лежат на столе. Да что уж говорить, успех нашего проекта по поиску препаратов для усиления ингибитора насилия был достигнут минимальными средствами за счёт анализа уже существующих исследований по нейробиологии и перепроверке широкодоступных препаратов на животных. И между прочим, этология на проблеме насилия не заканчивается, как и наши исследования!

Волюнтарист, Битарх

Почему западные профессора и учёные не понимают, что мир не крутится вокруг их уютного кампуса?

Представьте, что вы читаете какой-нибудь солидный научный журнал из Гарварда или Оксфорда, и вдруг там встречаете гениальный совет вроде: «чтобы снизить преступность, надо усилить работу полиции и социальных органов», или «при столкновении с насилием смело обращайтесь в суд». Выглядит всё логично. Но что, если вы живёте не в Базеле или Кремниевой Долине, а в какой-нибудь стране Латинской Америки, Африки или постсоветского пространства? Сходить в суд, чтобы добиться справедливости, будет в таком случае как отправиться в казино, только с ещё меньшими шансами на победу.

Дело в том, что большинство учёных, публикующихся в престижных журналах, живут в благополучных и обеспеченных странах, и часто они – представители так называемой «crème de la crème», то есть люди из самых высоких социальных слоёв своих стран. И они искренне считают, что остальной мир устроен примерно также. Их картина мира напоминает старый анекдот: «Почему бедняки не едят пирожные, если нет хлеба?».

Западные академики часто не понимают, что в большей части мира полиция – не твой друг и помощник, суды – места, где побеждает не правота, а кошелёк потолще или связи поближе к власти, а социальные органы в лучшем случае существуют для распила бюджета. В итоге статьи от академиков оказываются примерно такими же полезными, как совет «просто не грусти» человеку с депрессией. Учёные постоянно забывают, что многие их теории построены на опыте людей из «западных, образованных, индустриализированных, богатых и демократических» стран, что на английском складывается в аббревиатуру WEIRD, переводимую ещё как «странные». И действительно, подобное в масштабах всего мира является исключением!

Например, западные исследования часто предлагают усилить регулирование и контроль за распространением информации, чтобы победить фейки. Людям с мейнстримовыми политическими взглядами в Скандинавии эта идея может показаться даже хорошей, ибо местное государство вызывает у них доверие. Но в какой-нибудь Нигерии такой закон с удовольствием используют, чтобы заткнуть рот оппозиции и закрыть СМИ, которые не нравятся власти.

Другой отличный пример – биоэтика. Западные эксперты в статьях по вопросу биоусиления морали часто пишут, что подобное не может применяться даже к жестоким насильникам, пока они добровольно не согласятся усилить свой ингибитор насилия. А иногда отвергается даже сама идея изучать биологию поведения. Им кажется, что это «нарушает права человека» и «этически неприемлемо». Конечно, так думать очень просто, если ты живёшь в уютной квартире в Бостоне или Осло, где стоит только позвонить в полицию – и агрессора заберут под белы рученьки. Но в огромном количестве стран это работает не так. Нет ни полиции, ни судов, способных реально защитить от домашнего насилия или буллинга. В итоге выходит, что добавить агрессору препараты для усиления ингибитора насилия, например, в еду, будет зачастую единственным доступным способом прекратить насилие и буквально спасти свою жизнь или здоровье.

Почему это важно нам, либертарианцам? Потому что эта западная «академическая слепота» играет на руку государству и регулированию. Учёные из благополучных стран привыкли считать государство надёжным защитником и помощником, поэтому в своих исследованиях и рекомендациях постоянно требуют от него ещё больше регулирования, контроля и финансирования. Но в странах с коррумпированной бюрократией эти советы работают ровно наоборот: больше регулирования – больше репрессий.

Если мы действительно хотим помочь людям за пределами уютного западного мира, стоит признать: меньше государства и больше свободы – единственный реалистичный путь. Локальные сообщества и свободная инициатива решают проблемы эффективнее, чем чиновники, которые сидят в далёких кабинетах и никогда не сталкивались с реальной жизнью. А пока стоит внимательно относиться к тем, кто предлагает «усилить контроль», особенно если они делают это из комфортных офисов в благополучных странах, ведь в реальном мире всё куда сложнее.

Волюнтарист, Битарх

Технологии рождаются в гаражах, а не в казармах: правда о роли ВПК

Давайте поговорим о распространённом мифе, который наверняка слышал каждый: «без военных разработок мы бы сидели без интернета, смартфонов и GPS». Иначе говоря, считается, что война и оборонка – главный двигатель технического прогресса. Но так ли это на самом деле?

Взять тот же интернет. Нам говорят, его якобы изобрёл Пентагон на случай ядерной войны, но факты этого не подтверждают. На самом деле ARPANET (предок современного интернета) изначально был гражданским проектом, которым занимались различные американские университеты, просто он финансировался из бюджета военных. Военные дали деньги, а всю работу сделали университетские учёные и программисты. А знаменитый протокол HTTP, на котором мы сейчас с вами читаем этот пост, вообще придумали в Европе физики из CERN – чисто ради удобства обмена научными статьями. Армия тут совершенно ни при чём!

Что насчёт GPS? Да, тут реально военные запускали спутники, чтобы ракеты точнее падали. Но почему GPS стал доступен всем? Потому что гражданские сделали из военной игрушки «народную» технологию. Президент Рейган открыл GPS для всех после трагедии с корейским лайнером, чтобы повысить безопасность полётов, и в итоге гражданские разработчики превратили систему навигации из военной тайны в популярное приложение для поиска ближайшей пиццерии.

А знаете, кто создал первый микропроцессор? Нет, не генералы и не спецслужбы – его разработала компания Intel для калькулятора. Тем временем армия делала свои закрытые разработки, которые мир увидел бы не раньше, чем через 30 лет, если бы не гражданские инженеры. Пока военные думали, как не выдать секреты, рынок уже вовсю использовал коммерческие процессоры.

Космос? Казалось бы, здесь-то уж точно военные впереди планеты всей. Да, ракеты сначала создавались как боевые, но реальные космические достижения происходили в основном благодаря гражданским программам NASA, а сегодня частным компаниям вроде SpaceX и Blue Origin. Пока армия спорит о том, как лучше стрелять из космоса, Илон Маск уже запустил ракету, которая сама возвращается обратно.

Почему же военные не всегда самые крутые инноваторы? Потому что у военных главный приоритет – надёжность. Они предпочитают проверенные технологии и избегают рисков. Попробуйте предложить генералу экспериментальную технику на поле боя – он посмотрит на вас, как на сумасшедшего. А вот предприниматели и учёные рисков не боятся, именно поэтому большинство настоящих прорывов происходит в гаражах Кремниевой долины, лабораториях и университетах, а не в засекреченных подвалах спецслужб.

История СССР – яркий пример того, как ставка исключительно на оборонку ведёт к технической отсталости в повседневной жизни. Помните шутку: советская микроволновка настолько надёжна, что в неё можно спрятаться при ядерном ударе – потому что это секретный оборонный прибор весом в полтонны. Гражданская экономика лучше справляется с инновациями, потому что конкуренция и свобода создают мощные стимулы для прорывов. Военные же технологии обычно только догоняют уже созданное гражданскими.

Кстати, если вы думаете, что армия финансирует фундаментальную науку, то снова мимо. Военным нужны гарантированные решения здесь и сейчас, а не исследования, которые дадут результат через 30 лет, да ещё и не факт, что пригодный для боя. Фундаментальными исследованиями занимаются университеты и частные лаборатории. Именно они дают миру квантовые компьютеры, новые лекарства и материалы будущего. А армия просто берёт готовые технологии с полки.

Ещё один пример: IBM, Apple и Google ежегодно регистрируют тысячи патентов, а оборонные ведомства – считанные единицы. Коммерческие компании соревнуются в инновациях, а у военных конкуренция зачастую ограничивается бюджетными тендерами, где главное – не качество, а дружба с нужными людьми в министерствах. Поэтому, когда кто-то скажет вам, что прогресс невозможен без войны, напомните ему: настоящая движущая сила человечества – это мирное любопытство, творческая свобода и нормальная рыночная конкуренция, а не ракеты и танки.

Волюнтарист, Битарх

О необязательности либертарианской метафизики

Недавно на канале «Классический либерал» вышел пост «О необходимости либертарианской метафизики«, который меня немножко зацепил. Автор обвиняет современных либертарианцев в том, что они отошли от чистой и понятной концепции данных Богом естественных прав, и принялись разводить какую-то атеистическую номиналистскую муть, но поскольку их идеология стоит на столь шатком основании, как номинализм (то есть отрицание реального существования идей и утверждение вместо этого, что мир состоит из уникальных объектов, а любые обобщения — это просто термины) — то и доказать либертарианцы никому ничего не могут.

Разумеется, идея данных Богом естественных прав полностью разбивается простым возражением: нет, это мне Один дал естественные права, потому что я его чту, а ещё он дал мне право тебя ограбить и взять в рабство, тебе же он не дал никаких прав, потому что ты и меча-то держать не умеешь.

Номинализм лежит в самом сердце научного метода. Наблюдая бесчисленное множество уникальных объектов и явлений (точнее, просто получая сигналы от органов чувств), человек подмечает паттерны, выдвигает гипотезу о характере наблюдаемой закономерности, тестирует эту гипотезу, встраивает её в теорию, теории существуют в рамках научной парадигмы, но процесс наблюдений за миром не прекращается, а значит, появятся новые гипотезы, теории и парадигмы, которые будут корректнее описывать и объяснять наблюдаемое.

Либертарианство как идеология существует столько, сколько существует власть человека над человеком и, соответственно, желание избегать власти над собой. А понятия, в которых эта идеология описывается, в разные времена и в разных обществах отличаются. Можно разве что условно проследить, что вот в 18 веке появилось понятие самопринадлежности, а в 20 веке любимый всеми напчик, глядишь, ещё через два века на слуху среди тогдашних либертарианцев будет ещё какой-нибудь модный принцип.

Построить систему логически корректных выводов из не противоречащих друг другу постулатов — не такая уж сложная задача. Перестроить систему в соответствии с тем, что какое-то из используемых понятий было переопределено — тоже не проблема. Проблема в том, как сделать эту систему общепринятой, или хотя бы доминирующей, или хотя бы авторитетной, или хотя бы известной. Старая теория имеет массу преимуществ перед новой: она тоже объясняет мир, она тоже предсказывает факты, и плюс к тому она уже принадлежит к доминирующей парадигме. Новой же ещё предстоит доказать, что и описательная, и предсказательная сила у неё выше, и с другими теориями она стыкуется лучше. Как она это делает? Обычно довольно незамысловато: просто выживает, пока носители старой парадигмы физически не вымрут (привет Одину).

Поэтому либертарианцам и не нужно доказывать что-то своим противникам. Их задача — сохранять и постепенно расширять ядро сторонников, накапливать опыт применения своих теорий, собирать полезные технологии, которые работают в рамках либертарианства и барахлят в рамках иных идеологий… Ну и, конечно, не вымереть физически раньше своих оппонентов.

А уж как там будет определяться понятие «человек» к моменту, когда либертарианство станет доминировать, это вопрос сугубо удобства применения. Кому-то сойдёт «двуногое без перьев», кому-то «представитель вида хомо сапиенс», а кому-то понятие «человек» уже покажется избыточно узким, так что будет он оперировать уже каким-нибудь «правосубъектным агентом». И Бог с ним.

Битва научных парадигм