Либертарианская теория войны, рецензия

@SperryUNIVAC

Писать рецензии на книжки друзей мне всегда бывало тяжело, потому что в одну сторону тянет требование объективности, а в другую — симпатия к человеку, затуманивающая взор критика. Потому я, обычно, такого конфликта внутренних интересов избегаю, но тут-таки решился взяться (тем более, что тема войны мне в целом близка). Решиться-то я решился, но очень долго подбирал нужный ракурс, ибо хоть книжка и небольшая, но понять — о чем она, я довольно долго для себя не мог. В процессе чтения я периодически бомбил, потом умилялся, потом снова бомбил и так по кругу, и дело пошло только тогда, когда я, наконец-то, понял, что же она мне напоминает. Об этом я, прежде всего, и поговорю.

Когда-то я читал похожую по размеру и тоже самиздатовскую книжку Warlordism 101, посвященную инструментальному анализу концепции варлорда с разнообразными историческими примерами, от успешных (Альваро Обрегон, Ли Ми) до провальных (барон Унгерн, Чарльз Тейлор, Чэнь Цзюнмин и прочие). Целью ее написания было, в том числе, создать Читателя, которого Автор побоялся бы встретить (по его собственным словам), проще говоря — это маленький карманный справочник, как стать успешным варлордом, на исторических примерах. Варлордом я, правда, пока не стал, но книжка, как мне кажется, вышла вполне практичной и полезной.

Либертарианская же теория войны при первом прочтении меня огорошила, как раз таки, своей относительной бесполезностью, особенно в тех разделах, где описывается сама война. Рекомендации автора занимают буквально пару абзацев и формулируются в духе «хорошо делай, плохо не делай» т.е. перед нападением бы надо провести разведку (конкретных рекомендаций, как, чем и т.п., увы, не предоставлено), если лезешь воевать — запасись ресурсами (мысль важная, но тривиальная), ну и тому подобное. В общем, с точки зрения искусства войны Сунь-Цзы полезнее, не говоря уже о Клаузевице.

Мэхен, Дуэ, Людендорф, Лиддел Гарт, Гудериан, фон Сект, Свечин, Мао Цзэдун, Бойд, Линд и Уорден: для желающих причастится военной мудрости XX века (XXI пока в процессе осмысления) нет недостатка в публицистике. Откровенно говоря, было бы сложно ожидать от скромного по объему томика расколупывания тем, сравнимых с генштабовскими учебниками, но, тем не менее, я под книгой о теории войн привык понимать несколько иное и потому изначально отнесся к написанному весьма скептически.

Так что же тогда нам предлагают, если не исчерпывающий труд по оперативному искусству, стратегии и прочим полезным вещам? Задумавшись над этим (и чуть было не скатив обзор в обычный поабзацный диспут) я был осенен. Книжка-то, в общем-то, совсем не про искусство войны, оно там дано такими скромными мазками, просто что бы ну было в принципе. Куда больше автора интересует вообще не это, а соотнесение войн с либертарианской философией, то есть, порассуждать на тему, что творится (и должно твориться) в голове либертарианца, который идет воевать. Разумеется, либертарианство как таковое вообще не очень совместимо с классической войной, когда куда-то под государственными флагами маршируют миллионы, но автор сходу делает финт и декларирует войну, как любое противостояние, в котором одна сторона жутко хочет физически прибить вторую, вот насовсем, чтоб не встал. Таким образом, война сразу переходит в уютную плоскость малых масштабов и оголтелого индивидуализма. Сразу представляется какой-то Дикий Запад, где фермер с винчестером отстреливается с чердака от соседа, решившего, что тот увел его корову. И видно, что описания того, что творится в голове у обоих акторов этого веселья, как раз таки, и занимают автора больше всего. Ему хочется изучить, как будут разгораться, протекать и прекращаться смертоубийственные конфликты в обществе таких вот атомарных сверхиндивидуалистов-рационалистов, сидящих по своим фермам с ружьями и киллдозерами, то есть, либертарианцев.

И тут я тоже чуть было не начал поабзацный диспут в духе «да не работают так бошки у людей!!», но снова остановился, потому что был окончательно просветлен. У Лема когда-то была серия фантастических рассказов, поданных в форме рецензий на несуществующие книги. С одной стороны, они были такими вкусными, что жутко брала досада, что саму-то книгу не почитать, а с другой — Лем мастерски открыл и закрыл тему, описав перипетии сюжета и героев так, что читать саму выдуманную книгу уже и нужды-то особо бы не было. Еще есть жанр внутримировых книжек, которые встречаются в различных романах, да даже РПГ, и на полном серьезе излагают какие-то концепции, жутко важные для обитателей этого мира, но к миру реальному, конечно, не относящиеся. Сочиняют их, как правило, чтобы погружение игрока или читателя было поглубже, и он мог через такое вот окошечко заглянуть в механику отношений и философий показанного мира.

Либертарианская теория войны напомнила мне именно такое издание: книжку, прибывшую из какой-то параллельной реальности, не имеющей к нашей никакого касания, мира тех самых фермеров с ружьями на своей земле и без правительств (да даже без крупных корпораций), которым нужно моральное (прежде всего!) руководство к действию: как поступать в согласии со своей верой, ежели сосед свел овцу, а частный суд, введенный в заблуждение, отчего-то решил, что овца — его. Это серьезный вопрос в мире атомарных рациональных сверхиндивидуалистов с ружьями, сидящих на своих фермах: имею ли я моральное право пойти к соседу и разнести ему хату, угрожая оружием? а что скажут уже мои соседи? а если он соберет соседей, наврет им про овцу, и не дожидаясь моего прихода придет шатать мой дом? Разумеется, для нас эти вещи представляют примерно такой же практический интерес, как перечисление Шестнадцати Дозволенных Ересей, под которыми подразумеваются Князья Даэдра из Oblivion, но для жителей такого гипотетического Либертарианского Дикого Запада все эти вопросы крайне важны.

И здесь автора уже нельзя упрекнуть в глупости или нелогичности: у него в голове, как у любого хорошего писателя, есть качественная и внутренне непротиворечивая картина такого дивного места, и для ее жителей он дает ответы на все вышеперечисленные вопросы. Когда и как либертарианцу допустимо вступать в войну, зачем, как ее прекращать, что делать, если повоевать пришлось с не-либертарианцами (вдруг на горизонте показалось государство, ахтунг!) и т.д., и т.п. Конечно, все изложено весьма конспективно, но изящным штилем ,и бегло (т.е. в рамках пары абзацев) затронуты практически все мыслимые вопросы, вплоть до потенциального ПТСР и осознания того, что война меняет людей. Вообще говоря, все мыслящие люди восточнославянского происхождения оказались, так или иначе, затронуты внезапной войной в Украине, которая уже, честно говоря, задолбала длиться. И любой как-то отрефлексировал свое отношение не только к ней, но и к войнам в целом, даже если сам о войне до того не думал. Эта книжка представляет интересный философский опыт либертарианской рефлексии о гипотетических войнах либертарианцев — тут, опять-таки, что автору ближе, и что он глубже чувствует, о том и говорит.

Кому это будет полезно? Ну, определенно не закоренелым материалистам, не верящим в либертарианский рай, и не тем, кто ищет конкретных рекомендаций в духе «штурм лесополосы в условиях дронного противодействия врага» или «особенности стратегии сильно децентрализованных армий». Эскапистам мир автора определенно зайдет, это факт, ну а практическую пользу из этого труда мы все извлечем, когда указанный мир наступит. Ну и определенно полезна окажется последняя часть книги, где, как раз, рассматривается уже вполне реалистичный случай: государства начали воевать (или внутри государства началась война) — что же этически оправданно будет сделать, чтобы сохранить и свою либертарианскую веру, и свою шкуру в такой ситуации, допустимо ли вписываться за кого-то, если да, то насколько, как, и почему, или этически оправданно просто свалить из этого блудняка подальше? В принципе, с учетом того, что, как уже говорилось, война затронула довольно много народа, среди которой явно была и целевая аудитория книги, обсудить этические вопросы поведения либертарианца на войне стран явно небесполезно. Отметим, что в начале автор делает отсылки к своему первому труду — введению в либертарианство — и четко дает понять, какова целевая аудитория книги (по сути, это второй том, продолжающий тему), так что, с этой точки зрения, все корректно. Если вы в нее не попали – нет смысла роптать на текст.

А, ну и в заключение нельзя не отметить самую оригинальную фишку автора. Эмоции, которыми руководствуются люди (и которые по определению иррациональны), он рассматривает как мнимые сущности, т.н. духи, которыми люди могут быть одержимы, и которые вполне реальны с точки зрения физического влияния на мир и своеобразных хотелок. Т.е. можно сказать, что человек убил кого-то из ненависти и мести за печальную участь украденной у него овцы, а можно сказать, что он сделал это, т.к. был одержан духом овцы, жаждущим отмщения, и дух этот не успокоится, пока не прольется кровь обидчика. Изложено все это, опять-таки, изящно и поэтично, возникает вопрос – насколько оправдано вводить лишние сущности? С одной стороны, вроде бы ничего нового мы не сказали, с другой – подчеркивается иррациональность человеческого поведения, которая привозит к вполне материальным последствиям, и дается единообразный взгляд на весь спектр такого поведения. Так что, надеюсь, метафора укоренится, она весьма небанальная.

Разрушаем миф: «Чёрный рынок» – это не голливудский боевик, а просто свободный рынок в подполье‍

Удивительно то, как иногда обыватели представляют себе «чёрный рынок» или даркнет. Благодаря Netflix, криминальным сводкам и государственным страшилкам, у большинства в голове рисуется этакая картина из «Безумного Макса». Сплошной авариционизм: брутальные картели, перестрелки из автоматов за точку сбыта, мрачные хакеры-социопаты, торгующие ураном и заказными убийствами, и абсолютная жестокость.

Но давайте спустимся с небес на землю и посмотрим, как это выглядит в реальности. Представьте себе типичную сделку на «страшном и ужасном» чёрном рынке:
– Псс, парень, ты принёс товар?
– Да, держи. Здесь фермерский сыр из непастеризованного молока, фриланс-дизайн без уплаты конского налога, крипта, купленная без KYC-унижений, и лекарство из-за рубежа, которое наш Минздрав почему-то решил запретить.

Звучит уже не так кровожадно, правда? Потому что 99% так называемого «чёрного» рынка – это абсолютно мирный, добровольный обмен между людьми, которые просто хотят жить своей жизнью. Это реакция здорового организма на удушающий захват стационарного бандита. Поэтому стоит разобраться, откуда вообще берётся теневая экономика и почему она не имеет ничего общего с насилием:

Во-первых, это защита от финансового стриптиза (AML/KYC). Сегодня, чтобы перевести свои же честно заработанные деньги, ты должен вывернуться наизнанку. «Антиотмывочные» процедуры превратили банки в филиалы спецслужб. «Откуда у вас эти 500 долларов? А докажите! А принесите справку! А мы заморозим ваш счёт до выяснения обстоятельств!». Люди уходят в крипту и даркнет не потому, что они отмывают миллионы долларов от картелей. Они делают это, потому что хотят вернуть базовое право на финансовую приватность.

Во-вторых, это бегство от зарегулированности каждого чиха. Государство обожает создавать монополии и кормить бюрократов. Хочешь открыть бизнес? Получи 150 разрешений, пройди пожарную инспекцию (которой нужна взятка), купи лицензию. Для многих мелких предпринимателей это просто не по карману. Теневой сектор – это гаражные мастера, репетиторы, домашние кондитеры и IT-фрилансеры, которые просто говорят: «Отстаньте от нас, мы хотим работать, а не кормить армию проверяющих».

В-третьих, это товары, запрещённые по прихоти Левиафана. Государство постоянно решает, что нам можно читать, смотреть, есть и чем лечиться. Запретили ввоз нормальных антидепрессантов? Они появятся на сером рынке. Заблокировали удобные сервисы подписки? Появятся люди, которые помогут это обойти. Запретили вейпы или определенные виды растений? Добро пожаловать в даркнет. Спрос никуда не исчезает от того, что мужик в пиджаке стукнул деревянным молотком по столу.

А как же насилие? А как же мафия? А вот тут самое интересное. Насилие на чёрном рынке – это прямое следствие государственного вмешательства, а не свойство свободного рынка. Вспомните Сухой закон в США. До запрета алкоголя пивовары судились в судах или конкурировали ценой. Как только алкоголь запретили, появились Аль Капоне, перестрелки и Томми-ганы. Почему? Потому что легальные механизмы разрешения споров исчезли, а риски взлетели до небес. Государство само создаёт криминал, выталкивая целые индустрии за рамки правового поля.

Кстати, сам даркнет – это гениальный пример того, как свободный рынок решает проблему доверия без всякого государства. Там нет полиции и нельзя подать в суд. Но там есть система репутации, отзывов и эскроу-счетов (когда деньги замораживаются гарантом до получения товара). Продавцы на маркетплейсах в даркнете трясутся за свой рейтинг больше, чем легальный ресторан за звёзды Мишлен. Если магазин обманет клиента или продаст некачественный товар, его просто уничтожат отзывами, и он потеряет бизнес. Чистая экономика репутации и агоризм в действии.

Так что в следующий раз, когда вам будут рассказывать ужасы про «нелегальные» рынки, вспомните: самая большая и опасная группировка, регулярно применяющая насилие и отбирающая у людей деньги, сидит не в даркнете, а собирает налоги.

Волюнтарист, Битарх

Книга о договорах, доверии и торговых предприятиях

Я попросила ChatGPT стилизовать мой лонгрид о проблеме контрактов под арабский трактат. Можете глянуть, как он справился, в нижеследующем тексте я не поменяла ни единой буквы, ибо сказал Господь: оставьте человеку человеково, а нейросети оставьте нейрослоп.

Сочинение о том, каким образом люди поддерживают справедливость в своих делах, когда над ними нет единого владыки

Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного.

Хвала Аллаху, Который создал людей нуждающимися друг в друге и сделал обмен благ причиной процветания земель. Мир и благословение Его Пророку, который был купцом прежде, чем стал Посланником, и который сказал:

«Честный и надёжный торговец будет в День воскресения вместе с пророками, правдивыми и мучениками».

Знай же, о ищущий знания, что существуют общества, где люди преимущественно приобретают желаемое посредством обмена, а не посредством дара или насилия. В таких обществах благосостояние зависит от торговли, ремёсел и взаимных соглашений. Однако там же возникает и особая трудность: никто не может заранее гарантировать, что всякая сделка окажется честной.

Особенно заметно это тогда, когда один человек исполняет свою часть соглашения сегодня, а другой обещает исполнить свою лишь спустя месяцы или годы.

Поэтому мудрые люди издревле прибегали к письменным договорам.

Сказал Всевышний в суре «Корова»:

«О вы, которые уверовали! Если вы заключаете договор о долге на определённый срок, то записывайте его».

Обрати внимание, что Всевышний не велит записывать покупку яблока на базаре или чашки шербета в чайхане. Ибо такие сделки завершаются прежде, чем успеет возникнуть спор. Один передаёт товар, другой — деньги, и оба расходятся довольными.

Но иначе обстоит дело с соглашениями, последствия которых растягиваются во времени.

Когда хозяин нанимает работника, он покупает не уже совершённый труд, а обещание труда. Когда ремесленник принимает заказ, он продаёт не готовое изделие, а обещание изготовить его. Когда купец снаряжает караван, он покупает не товар, а надежду на будущую прибыль.

Поэтому стороны вынуждены подробно описывать свои ожидания.

Кто предоставляет инструменты?

Кто отвечает за ущерб?

Как отличить усердие от нерадения?

Какие обстоятельства следует считать уважительными?

Без подобных уточнений каждый впоследствии будет помнить лишь ту часть разговора, которая ему выгодна.

Однако здесь возникает другая трудность.

Ибо жизнь человеческая не подобна чертежам геометра.

Сказал Аристотель, что предметы практической мудрости не обладают точностью предметов математики. И действительно: если треугольник остаётся треугольником сегодня и завтра, то люди постоянно меняются.

Слуга может стать другом хозяина.

Ученик может стать компаньоном учителя.

Компаньон может стать соперником.

А человек, нанятый подметать пол, может оказаться искусным поваром либо искусным вором.

Поэтому всякий договор неизбежно составляется людьми, которые знают будущее хуже, чем им кажется.

Если же отношения перестали приносить пользу одной из сторон, их обычно можно прекратить с умеренными потерями. Работник уходит от хозяина, хозяин отпускает работника, и оставшиеся разногласия чаще всего оказываются не столь велики, чтобы ради них разрушать жизнь обеих сторон.

Но наиболее трудный случай возникает тогда, когда речь идёт о вложении капитала.

Ибо здесь желания сторон изначально различны.

Тот, кто даёт деньги, хотел бы когда-нибудь увидеть их вновь, причём с прибылью.

Тот же, кто получает деньги, больше всего был бы рад ситуации, при которой деньги останутся у него навсегда.

Поэтому торговые предприятия нуждаются в силе, которая побуждает людей соблюдать обещания.

Однако и здесь чрезмерность столь же вредна, как недостаток.

Если принуждение слишком слабо, никто не станет доверять свои средства другим людям.

Если же принуждение слишком сильно, то всякий неудачливый предприниматель рискует превратиться в раба своих кредиторов.

Ведь успех предприятия никогда не гарантирован.

Корабль может затонуть.

Караван может быть разграблен.

Мастерская может сгореть.

И потому не всякий убыток является следствием обмана.

Следовательно, процветание государства зависит не от максимальной суровости и не от максимальной мягкости, но от правильного соотношения между ними.

В этом вопросе мудрость напоминает то, что Аристотель называл серединой между крайностями.

Ибо существуют две болезни торговли.

Первая болезнь состоит в том, что никто никому ничем не обязан.

В таком обществе купцы быстро перестают доверять друг другу, ремесленники работают спустя рукава, а заёмщик воспринимает чужие деньги как подарок судьбы.

Вторая болезнь противоположна.

В таком обществе всякий должник живёт под угрозой разорения, всякий работник выбирает лишь между различными формами зависимости, а обладатели власти используют своё могущество для уничтожения конкурентов.

Обе болезни губительны.

Поэтому разумные люди относятся к договорам с уважением, но не превращают их в предмет поклонения.

Ибо договор существует ради пользы людей, а не люди ради договора.

Если всякая буква свитка становится важнее здравого смысла, то договор постепенно превращается из инструмента сотрудничества в инструмент господства.

По этой причине всякая торговля покоится на предположении добросовестности.

Люди должны исходить из того, что их партнёр желает получить выгоду не посредством разрушения сделки, а посредством её успешного завершения.

Хороший договор выгоден обеим сторонам.

Если же выгоду получает только одна сторона, то перед нами не договор, а разновидность приказа.

Однако одной лишь надежды на добросовестность недостаточно.

Следует понять, какие силы делают добросовестность выгодной.

Во все времена такую задачу решали общины.

Купец путешествовал не просто как отдельный человек.

За ним стоял его город.

Его род.

Его гильдия.

Его вера.

Если торговцы какого-нибудь города приобрели славу мошенников, то следующий караван из этого города встречали уже без прежнего гостеприимства.

Если же кто-нибудь без причины обижал таких купцов, то он рисковал навлечь на себя вражду всего сообщества.

Поэтому репутация становилась разновидностью богатства.

Ибн Хальдун писал, что люди достигают великих целей лишь благодаря асабийе — взаимной поддержке и солидарности.

То же справедливо и для торговли.

Однако и здесь чрезмерность приносит вред.

Когда принадлежность к корпорации становится важнее способностей человека, рынок утрачивает гибкость.

Тогда место доверия занимает монополия.

Место репутации — привилегия.

А место сотрудничества — принуждение.

Поэтому со временем возникли иные способы обеспечения доверия.

Одним из них стало страхование.

В такой схеме появляется третья сторона, которая получает плату за готовность покрыть ущерб от непредвиденных обстоятельств.

Но именно потому, что страховщик не желает платить лишнего, он тщательно исследует поведение участников сделки.

Тем самым страхование не только распределяет риски, но и поощряет прозрачность.

Однако и оно не является чудом.

Страхование хорошо защищает от несчастья, но плохо защищает от злого умысла.

Если мошенничество оказывается выгоднее честной работы, никакой страховой фонд не сможет существовать долго.

Поэтому торговцы придумали также залоги и счета условного хранения.

В одних случаях деньги остаются у посредника до исполнения обязательств.

В других случаях стороны рискуют заранее внесённым обеспечением.

Но и эти средства имеют пределы.

Они хорошо работают там, где предмет сделки уже существует.

Они хуже работают там, где предмет сделки ещё предстоит создать.

Именно поэтому самым рискованным видом торговли остаётся вложение капитала в новые предприятия.

По мере развития рынка всё большее число взаимодействий становится привычным.

Для них появляются правила.

Стандарты.

Посредники.

Страховщики.

Арбитры.

Опыт.

Мир торговли постепенно становится подобен прекрасному саду, где дорожки вымощены камнем, опасные места огорожены, а возле каждого перекрёстка стоит указатель.

В таком саду удобно жить.

Но трудно разбогатеть.

Ибо высокая прибыль возникает там, где ещё нет дорожек.

Поэтому самые большие состояния создаются не в саду, а за его оградой.

Там, где купцы отправляются в неизведанные земли.

Там, где мореходы ищут новые пути.

Там, где люди вкладывают деньги не в существующее дело, а в одну лишь возможность его появления.

Подобно тому, как Синдбад-мореход однажды добыл алмазы из долины, куда не вёл ни один безопасный путь, разумный инвестор ищет возможности там, где остальные видят лишь опасность.

Да, вокруг таких предприятий всегда будут собираться мечтатели, авантюристы и мошенники.

Но рядом с ними будут появляться и люди, способные отличить безумие бесплодное от безумия плодотворного.

И именно они станут первооткрывателями новых рынков.

Остальные же придут позднее, когда риск уменьшится, а прибыль станет скромнее.

И потому следует заключить:

Договоры необходимы.

Репутация необходима.

Поручительство необходимо.

Страхование полезно.

Но ни один из этих инструментов не способен полностью избавить человека от риска.

Ибо риск есть цена, которую люди платят за возможность открыть нечто новое.

А потому самые великие богатства рождаются не там, где опасности нет вовсе, а там, где люди умеют смотреть ей в лицо с открытыми глазами.

Проблема контрактов

В комментах к посту Битарха и Волюнтариста разгорелась дискуссия о контрактах и их обязательности. Высказывались как мнения о том, что контракт священен, так и о том, что контракт сам по себе не стоит бумаги, на которой написан, а важна лишь добрая воля договаривающихся. Всё это сопровождалось вопросами о том, как вообще предполагается построить анкап, если там не будут соблюдаться контракты. Попробую обозначить свой подход к проблеме.

Анкап — это свободный рынок плюс децентрализация права. То есть, с одной стороны, он предполагает развитые отношения обмена — дарение и принуждение не исключены полностью, но точно не доминируют. А с другой стороны, нет спущенной сверху гарантии того, что обмен окажется честным. Особенно в ситуациях отложенного обмена, когда одна сторона сделки предоставляет реальную ценность уже сейчас, а другая обещает некую предполагаемую ценность потом.

Под контрактом я в рамках этого текста буду понимать сопровождение обменной транзакции некоторыми неочевидными условиями. Именно их приходится фиксировать в явном виде, потому что в противном случае непременно окажется, что стороны понимали друг друга по разному. Нет особого смысла в том, чтобы сочинять детальный текст, описывающий транзакцию по покупке овощей на базаре. Там даже цену зачастую не спрашивают: человек просто нагребает товар, демонстрирует продавцу, тот называет какую-то сумму в пределах разумного, человек платит и уходит: всё работает на умолчаниях — настолько, что можно даже язык не знать, и просто показывать цифры на калькуляторе.

Другое дело — если предполагается, что транзакция должна состояться лишь в том случае, когда обе стороны согласны на какое-то отложенное взаимодействие. Например, есть договор найма. Одна сторона обещает продуктивный труд, другая обещает оплату труда. Но помимо этого возникает желание убедиться, что стороны согласны, какая сторона обеспечивает место, инструменты и материалы; какой труд считать продуктивным и, соответственно, подлежащим оплате, а какой труд, напротив, саботажем, и подлежащим штрафу; в какой мере работник несёт ответственность за ущерб работодателю, а в какой мере работодатель за ущерб работнику, и так далее. Фиксация этого согласия в явной форме позволяет, во-первых, самим не забыть спустя некоторое время, о чём было достигнуто согласие, а во-вторых, апеллировать к этому соглашению в том случае, если какая-либо из сторон решит привлечь для обеспечения своих интересов каких-то посторонних лиц.

Мне бы исполнительного работника для постройки дворца…

Тут есть очевидная проблема. Длящиеся отношения неизбежно сопровождаются изменениями, порой весьма радикальными. Эти изменения может быть невозможно предугадать заранее, или их возможность могла представляться на старте слишком нерелевантной, чтобы как-то её описывать. Нанимаешь работника — а через какое-то время обнаруживаешь, что это уже бизнес-партнёр или даже супруг. Или, наоборот, что это конкурент, который обеспечил старт своего бизнеса за счёт базы твоих клиентов. Или менее радикально: нанимаешь человека для клининга, а он, оказывается, ещё и готовит хорошо. Или настолько аккуратно прибирает помещение, что заодно прибирает к рукам какие-то хранящиеся в нём ценности.

Но найм — это полбеды. В конце концов, если отношения заметно изменились, но обе стороны заинтересованы в их продолжении, новые отношения можно закрепить изменениями в контракте. А если одна из сторон заинтересована в разрыве отношений, она может просто уйти с работы или, соответственно, выставить работника за дверь. При этом у сторон могут остаться неурегулированные претензии, но если не затягивать с разрывом отношений, то и объём претензий будет невелик, и тогда их будет проще списать, чем настаивать на окончательном расчёте.

Хуже, если речь об инвестициях. Там односторонний разрыв отношений — это как раз то, чего инвестор с самого начала желает избежать, а получатель инвестиций именно в этом сценарии изначально заинтересован: просто дай мне свои деньги и уйди навсегда. Для того чтобы, несмотря на такую мощную асимметрию в стимулах, инвестиции вообще существовали как заметное явление, нужен системный фактор принуждения получателей инвестиций к тому, чтобы они стремились выполнить изначальные соглашения, а не ставили инвестора перед фактом: деньги потрачены, отдачи нет, когда-нибудь что-нибудь может быть верну, иншалла. Вместе с тем, когда этот фактор работает слишком жёстко, то уже предприниматель несёт дополнительные риски: успех бизнеса никогда не гарантирован, даже если предприниматель делал всё в соответствии с исходным бизнес-планом, под который и были получены инвестиции. Он действительно может оказаться в ситуации, когда инвестиции потрачены, успех не достигнут, возвращать нечего, а тут ещё и пресловутый фактор принуждения начинает свои насильственные действия по выбиванию долга. Чем дешевле инвестору обходится принуждение, тем с большей охотой он будет инвестировать в сомнительные проекты, и тем более жёсткими будут условия, на которых он предоставляет инвестиции.

Инвестиционный климат как раз и складывается из ощущения таких вот тонкостей: насколько вероятно внезапное вмешательство третьих лиц и природных сил в зафиксированные контрактом двусторонние отношения; насколько предприниматели добросовестны в соблюдении оговоренных планов, или они скорее склонны собирать деньги на одно и тратить их на другое; но и наоборот, насколько вероятно, что целью предоставления инвестиций является не создание и развитие бизнеса, а закабаление предпринимателя и превращение его в крепостного.

Другими словами, обе крайности вредят экономическому процветанию в обществе. Плоха условно левая крайность, когда работника невозможно замотивировать, и любой мало-мальски сложный проект просто не реализуется, потому что все разбрелись по своим делам и тащат с работы каждый гвоздь. А если имеешь глупость дать в долг, то лучше прощайся со своими деньгами сразу, они будут потрачены на всякие хорошие вещи, но тебе от этого никакой пользы просто по дизайну общества не положено. Но плоха и условно правая крайность, когда у работника есть выбор между несколькими видами кабальных контрактов и голодной смертью, а если у кого есть желание поработать для себя на заёмные средства, то порядок выплат поставит его в столь же тяжёлые условия, что и наёмного работника, только ещё и с ежечасной перспективой попадания в долговое рабство. Если же кто-то начинает занимается бизнесом на собственные честно сбережённые средства, то у того, кто имеет ресурсы для принуждения к порядку своих работников и должников, возникает непреодолимый соблазн использовать эти ресурсы, чтобы пихать палки в колёса независимому конкуренту, пусть даже это будет считаться неправовым поступком.

Ифриты или джинны? Маркс или Пиночет?

Применительно к теме контрактов это означает, что, с одной стороны, контракты, будучи свидетельствами наличия сложных и структурированных деклараций сторон, в обществе с развитым рынком совершенно необходимы и, вообще говоря, должны пользоваться уважением. Но, с другой стороны, стремление любой ценой соблюсти любой контракт до последней буквы, равно как и стремление прописывать в контрактах все мыслимые условия взаимодействия сторон с непостижимой точностью — контрпродуктивно, и приводит к потере того самого уважения к контрактам, поскольку они начинают восприниматься уже скорее как инструмент насилия той стороны, которая составляла контракт, над той, которой предоставили на подпись готовый текст.

Самое важное в контрактных отношениях — это презумпция добросовестности участников. И сами стороны контракта, и общественное мнение должны быть уверены, что контракт это, во-первых, привилегия равных (документ, описывающий неравные отношения, называется «устав»), во-вторых, исходит из стремления сторон к своей выгоде, а в-третьих, хороший контракт выгоден обеим сторонам. Именно эта презумпция добросовестности заставляет одну сторону серьёзно и доброжелательно рассматривать заявление другой стороны о том, что прежние условия контракта перестают быть для неё выгодны, и потому их желательно пересмотреть, а если это невозможно, то аккуратно расторгнуть контракт.

Но добросовестность свойственна не всем и не в любых условиях. Для того, чтобы презумпция добросовестности себя оправдывала, а не побуждала раз за разом заключать контракты с мошенниками, нужно понимать, что на эту самую добросовестность работают мощные стимулы. Остаётся понять, какие это могли бы быть стимулы в мире с развитым рынком и отсутствием централизованного принуждения.

Исторически такие стимулы обеспечивались почти исключительно за счёт принадлежности контрагента к тому или иному сообществу, несущему за своего участника долю ответственности, а потому вынужденному самостоятельно обеспечивать его добросовестность в отношениях с внешним миром. Если купцы из такого-то полиса смошенничали при торговле, то следующих купцов из этого полиса могут и ограбить, или не пустить в гавань. А если ограбить купцов из такого-то полиса без повода, то следом вместо купцов может приплыть и карательная экспедиция. Или не приплыть никто, потому что ваш полис стал пользоваться дурной славой у торговцев. Если нанять каменщика из гильдии вольных каменщиков, он будет работать так, чтобы не стыдно было за свою корпорацию. Если наёмные швейцарцы побегут с поля боя, кому будет интересно нанимать швейцарцев?

Однако упование только на такие страховые группы влечёт и издержки. В какой-то момент, например, может оказаться, что ты имеешь право нанять только члена профсоюза, иначе и тебе, и твоему работнику гарантированы проблемы. И вот уже принадлежность к профессиональному сообществу становится не знаком качества, а просто навязанной неизбежностью. Привязка человека к корпорации лишает рынок гибкости, заставляет упускать выгодные возможности, замедляет прогресс и, в конечном счёте, вредит всеобщему процветанию, не говоря уже о том, что провоцирует конфликты на ровном месте — то есть тогда, когда какие-то посторонние лезут вроде бы не в своё дело, утверждая, что в этом деле есть и их интерес.

Но если человек не принадлежит к группе, несущей за него ответственность, то как можно гарантировать его добросовестность через чисто рыночные стимулы? Во многих случаях может помочь страхование. К сделке привлекается третья сторона, которая получает страховой взнос и за это берётся гарантировать возмещение ущерба от непредвиденных обстоятельств, возникших, несмотря на добросовестное исполнение сторонами своих контрактных обязательств. Эта сторона заинтересована ничего не платить по страховому случаю, а потому будет пытаться доказать недобросовестность той или иной стороны. А это значит, что стороны становятся заинтересованы составлять контракт и вести дела максимально прозрачно, чтобы не остаться крайними, когда речь зайдёт о перспективе страховых выплат.

Поможет нам такая схема? Увы, лишь частично. Она никак не защищает от сознательного мошенничества, если выгода от него превышает размер страхового взноса. Мошенник ушёл с деньгами, а страховая разводит руками и говорит, что налицо недобросовестность контрагента, от такого она не страховала и не собирается страховать, потому что сегодня ты оплачиваешь убыток от действий мошенника, а завтра мошеннической станет половина всех сделок.

Для обеспечения гарантий при торговле и найме неплохо помогают механизмы эскроу-счетов и различные залоговые схемы. В случае эскроу участники сделки лишаются возможности получить оплату, пока не докажут третьей стороне факт исполнения контрактных обязательств. В случае с залогами убыток одного участника сделки от действий другого компенсируется из стоимости залога. Но это никак не помогает защитить инвестора, ведь при инвестициях в создание бизнеса с нуля именно он вкладывает деньги, а предприниматель лишь даёт обещание направить эти деньги на создание дела, которое должно принести прибыль.

Так ли критична эта уязвимость? Надо посмотреть на контекст. Рынок развивает привычку к типовым действиям, потому что они экономят транзакционные издержки. На развитом рынке конкуренция приводит к снижению страховых комиссий, поэтому страховать риски становится не особенно накладно, и это делают практически повсеместно. Мир типовых рыночных взаимодействий превращается в уютный парк с вымощенными дорожками, подробной инфографикой и оградками во всех опасных местах. Мило, уютно, красиво и никакого драйва. Иначе говоря, снижается маржинальность бизнеса. Хороший куш можно сорвать только на открытии нового рынка. И только тут мы попадаем в пространство незащищённых инвестиций.

Венчурное инвестирование, под голую бизнес-идею — это сознательный риск ради шанса на крупный выигрыш. Да, эта сфера будет привлекать странных людей: прожектёров, инфоцыган, просто мошенников. Но и со стороны инвесторов лезть в эту сферу будут те, кто готов иметь дело с этой публикой, отсеивать среди безумных проектов те, чьё безумие выглядит благородным, усиливать маньяков-изобретателей толковыми менеджерами и техническими специалистами — короче говоря, рынок будет вознаграждать тех, кто пускается по морю не в тазу, а хотя бы в каравелле. А потом о них будут слагать легенды, и на тиражировании этих легенд тоже кто-то заработает.

Синдбаду больше не наливать!

«Подпиши здесь и забудь, что мы мудаки»: как NDA убивают правду о работодателях

Вы наверняка не раз слышали следующее: «Рынок всё порешает». Если работодатель – самодур, платит копейки и заставляет работать по выходным за «спасибо», то невидимая рука рынка просто должна дать ему пощёчину. Люди уйдут, новые не придут, и контора либо исправится, либо обанкротится.

Звучит красиво. Только вот чтобы рынок работал, ему нужна информация. Если вы покупаете машину, вы хотите знать, не битая ли она. Если вы продаёте свой труд, вы хотите знать, не является ли покупатель бесчувственным психопатом, который кинет вас на бонус. И вот тут в игру вступает cтационарный бандит (государство) со своей дубиной, помогая корпорациям ломать механизм обратной связи.

Очень часто работников заставляют подписывать NDA. А особенно стоит выделить пункты Non-disparagement (недопущение дискредитации/критики). Это юридический новояз, который переводится так: «Мы будем платить тебе ниже рынка, орать матом на планерках и заставлять перерабатывать, но если ты напишешь об этом в соцсетях или отзыв на Glassdoor/Хабр Карьере – мы засудим тебя до трусов, и наш ручной государственный суд в этом поможет».

Почему это ломает рынок? В экономике есть термин «рынок лимонов» от экономиста Джорджа Акерлофа. Если покупатель не может отличить хорошую машину от хлама, продавцы хлама вытесняют честных продавцов. С работой то же самое. Плохая компания платит юристам, чтобы те составили драконовские договоры. Сотруднику говорят: «Подпиши, что не имеешь претензий и обязуешься не говорить о нас плохо, иначе не получишь выходное пособие или рекомендацию».

Человек, загнанный в угол ипотекой и детьми, подписывает и молчит. А новый соискатель не знает, что в компании творится ад. Рыночный сигнал искажён. Токсичный бизнес продолжает существовать, потому что стационарный бандит предоставляет ему силовую поддержку для обеспечения кабального контракта. Вместо честной репутации, которая в либертарианском обществе должна быть главной валютой, мы получаем стерильное пространство, где все компании «белые и пушистые», пока ты не попадёшь внутрь.

Самое смешное, что иногда государственные суды всё же не выдерживают этого абсурда. Да, государство – это машина насилия, но даже у этой машины иногда сгорают предохранители от наглости корпораций. Вот несколько примеров, когда право говорить правду побеждало право корпорации на тишину:

1) Кейс McLaren Macomb и NLRB (США, 2023). Национальный совет по трудовым отношениям (NLRB) в Штатах постановил, что само предложение сотруднику подписать соглашение о неразглашении и запрете на критику при увольнении – незаконно. Логика простая: это нарушает права сотрудников объединяться и обсуждать условия труда. Да и нельзя заставлять людей выбирать между выходным пособием и свободой слова.

2) Дело Glassdoor. Суды неоднократно вставали на сторону площадок с отзывами, когда компании требовали выдать IP-адреса авторов негативных отзывов. Они признавали, что мнение сотрудника о «токсичной атмосфере» – это просто оценочное суждение, защищённое Первой поправкой (в США), а не клевета.

3) Российская практика (да, и такое бывает). Даже в наших широтах суды признают ничтожными пункты трудовых договоров, запрещающие сотрудникам работать у конкурентов или разглашать размер своей зарплаты. Право на свободное выражение мнения и распространение информации всё ещё работает в некоторых сферах, как бы ни хотелось HR-директору обратного.

Что делать нормальному человеку? Читайте, что подписываете (можете использовать ИИ-модели для поиска «подводных камней»). Если видите пункт Non-disparagement без чётких временных рамок и определений – это красный флаг. Помните про «Эффект Стрейзанд». Если компания судится с бывшим сотрудником за отзыв о том, что там плохо работать, – это лучшая реклама того, что там действительно плохо работать. Кроме того, не забывайте, что мы живём в эпоху криптоанархизма и Tor. Сейчас ничто не мешает исполнить моральный долг и рассказать всем о токсичном работодателе анонимно, без последствий для себя.

Волюнтарист, Битарх

Контракты, реституция и карманные суды

Австрийская школа отрицает объективную стоимость — ценность определяется субъективной оценкой сторон в момент сделки. Но теория реституции Ротбарда требует, чтобы штраф соответствовал «реально переданному активу». Если стоимость субъективна, то частный суд корпорации вправе признать штраф в $10 млн за увольнение с поста легитимным «переданным титулом» — и квалифицировать уход сотрудника как мошенничество, открывая дорогу к принудительной реституции трудом.

Кто и на каком основании определяет соразмерность штрафной неустойки в контракте, если объективной стоимости не существует, а интерпретацию осуществляет суд, нанятый одной из сторон?

Konweni

Как и было указано в формулировке вопроса, ценность определяется субъективной оценкой сторон в момент сделки. Соответственно, если в контракте указан размер неустойки в случае его расторжения, это означает, что на момент подписания контракт ценность его заключения была для потенциального плательщика неустойки выше, чем размер неустойки. И если указанная в контракте неустойка представляется стороннему наблюдателю абсурдно высокой, это говорит нам о том, что заключить этот договор было в тот момент соответствующей стороне прямо-таки позарез нужно. Другой вариант объяснения — подписывающая контракт сторона не ознакомилась с пунктом о неустойке или опрометчиво сочла, что это какая-то глупость, которую никто не будет всерьёз рассматривать, ключевые моменты проговорены на словах, а всё прочее — это пустое юридическое блаблабла.

Однако, раз уж в вопросе речь именно о мнении Ротбарда, то он не зря делает оговорку о реально переданном титуле собственности. Если бы работнику был выплачен аванс, а он бы ушёл с работы, не отработав оного, то штрафная санкция оправдана, и её размер можно будет рассчитывать как раз от величины аванса (скажем, неотработанная сумма плюс издержки на срочный поиск сотрудника на замену). Но если труд ещё не оплачен, то актив не передан, а значит, и штрафные санкции неуместны. Речь просто о нарушении обещания. Работодатель может попробовать продемонстрировать суду, какие издержки он понёс в результате действий сотрудника, и суд вполне может учесть эти расчёты.

Конечно, в контракте может быть пункт о том, что все разногласия разбираются в таком-то суде, который является карманным судом работодателя, о чём нанимавшемуся сотруднику на момент подписания контракта будет неведомо. Проблема, однако, в том, что суд сам по себе не занимается энфорсментом своих решений, и в отсутствие государства этим придётся заниматься самому истцу за свой счёт (да и суд ему придётся полностью посадить на зарплату, ведь вряд ли туда будут ломиться клиенты со стороны). Конечно, он может через свой карманный суд вменить сбежавшему от него работнику бешеную неустойку, а затем прислать к нему мордоворотов, чтобы принудить отработать, коль скоро тот не располагает такими средствами. Но экономика подобных действий начинает сходиться только в колониальных условиях, то есть при наличии подавляющего военного превосходства сплочённой группы колонизаторов над разрозненной массой туземцев. Непосредственно в свободном обществе, являясь его частью, такие трюки системно проворачивать не получится, слишком уж будет бросаться в глаза неправовой характер подобной организации работы. Даже если это не повлечёт неожиданных санкций со стороны действительных или потенциальных контрагентов, работодателю придётся организовывать принудительный труд в обществе со свободным трудом, где никто не станет помогать ему, скажем, ловить беглых работников. Тебе надо, ты и лови. А новые работники пойдут, пожалуй, наймутся к конкуренту.

Ну и отвечу теперь, пожалуй, прямо на заданный вопрос. Кто и на каком основании будет оценивать соразмерность неустойки? Работник будет оценивать, из своих субъективных соображений. Если заплатит добровольно, значит, всё терпимо. Если нет, то см. абзацем выше.

— Хм, может, подписать? Но уж больно подозрительный портрет на стене…

Стыд как оружие: чему либертарианцам стоит поучиться у прогрессивистов?

Есть одна техника, которую прогрессивные активисты освоили до виртуозности – навязывание коллективной вины. Посмотрите на современных британцев: половина страны ходит с опущенной головой за то, что их прапрадед когда-то выпил чаю в Бомбее. Результат? Небелый мигрант там сегодня – почти священная корова. Депортировать его сложнее, чем уговорить кота принять ванну. Полиция стыдливо отводит глаза от «культурных особенностей». Суды оправдывают мигрантов там, где коренного британца уже бы давно отправили за решётку. А какому-нибудь белому инженеру из Польши получить визу – это бюрократический ад с кровью и потом.

Нравится вам это или нет – метод работает! Стыд – это ядерное оружие в информационной войне. И пока либертарианцы пишут очередной умный пост про австрийскую школу и кривую Лаффера, наши оппоненты давно переписали моральный код общества. Так что пора брать инструмент в руки, и не для того, чтобы врать, а чтобы наконец-то назвать вещи своими именами. Давайте рассмотрим несколько примеров, в чём этатистов можно застыдить.

Стыдно №1: Это ТЫ виноват, что бабушка работает до 70 лет.

Слышал, пенсионный возраст подняли? Завезли толпы мигрантов? Демографическая яма превратилась в демографический каньон? Поздравляю, этатист – это твоя работа!

Любой работник зоопарка скажет: в неволе звери не размножаются. Стресс, тесная клетка, невозможность вести естественный образ жизни. А теперь посмотри на свою страну – ту самую, где ты требовал «навести порядок», «запретить это», «урегулировать то», «а вот за это вообще штраф ввести надо». Где каждый чих – потенциальное «преступление без жертвы». Где человек просыпается и первое, о чём думает, не налажал ли он вчера по 87-му пункту какого-нибудь регламента.

Ты построил зоопарк. И теперь удивляешься, что популяция не восстанавливается. Зато теперь твою пенсию будет платить Абдулла, которого пришлось привезти, потому что местные перестали рожать. Наслаждайся, ведь ты этого заслужил – в самом буквальном смысле.

Стыдно №2: Твой «хороший закон» – это чужая боль.

Знаешь, что общего между тобой и мужиком с битой, который требует у соседа деньги «на благое дело»? Метод. Когда ты пишешь петицию «запретить X», лоббируешь «обязать всех Y», голосуешь за «ввести ответственность за Z» – ты не участвуешь в демократии. Ты нанимаешь стационарного бандита, чтобы он сходил и навалял тем, кто хочет жить иначе.

«Но я же не сам, это государство!» Ага, киллер тоже не сам убивает – он просто нажимает на курок. А заказчик вообще белый и пушистый, он же только деньги занёс. Каждый раз, когда ты говоришь «должен быть закон, который…» – ты буквально требуешь, чтобы к другому живому человеку пришли люди с оружием. Не подчинится – оштрафуют. Не заплатит – посадят. Будет сопротивляться – могут и убить. Это финал любой государственной нормы. Просто обычно до финала не доходит, люди сдаются раньше, чем государство решит их убить. Так что в следующий раз, когда захочется «всех заставить» – глянь в зеркало. Там стоит человек, готовый чужой кровью оплатить собственный комфорт.

Стыдно №3: Бюллетень – это не гражданский долг, а соучастие.

«Я просто проголосовал, что такого-то?» Ну давай разберём. Ты пришёл на участок, поставил галочку за того, кто обещает «навести порядок в сфере N». Этот «порядок» означает новые запреты, штрафы, проверки, посадки. Против людей, которые тебе лично ничего не сделали и просто хотели жить по-своему. Ты не «выразил мнение», а подписал делегирование на применение насилия. Расписался в ведомости: «Да, я за то, чтобы вот этих прижали, вон тех обложили, а их – вообще за решётку».

Этатистам стоит посмотреть на британцев ещё раз. Они научились стыдиться того, к чему лично отношения не имеют – действий предков в позапрошлом веке. Поэтому пусть не думают, что их нельзя заставить стыдиться того, что они совершают прямо сейчас. Своими руками, голосом и «хотелками». И это не радикализм, а элементарная честность перед собой. Свобода начинается не с митинга, а с момента, когда ты перестаёшь хотеть командовать чужой жизнью!

Волюнтарист, Битарх

Почему родители должны быть заинтересованы в лечении психопатии у своих детей

Рассматривая различные подходы к решению проблемы насилия с помощью биомедицинских технологий, такие как усиление механизма ингибирования насилия и биоусиление морали, можно довольно быстро прийти к выводу, что наиболее уместным и эффективным подходом было бы проведение подобных процедур как можно в более раннем возрасте. Тем более что признаки наличия психопатических черт, которые являются самым сильным предсказателем насильственного поведения и свидетельствуют о дисфункции ингибитора насилия, можно обнаружить ещё в детстве, аж в возрасте 2-4 лет, как это демонстрируют исследования.

Важно понимать, что если индивид с наличием риска развития насильственной и психопатичной личности пройдёт биоусиление морали очень рано, то у него, собственно, не будет даже шанса хотя бы недолго пробыть такой личностью. Кроме того, нервная система в этом возрасте пока что только развивается, а это даёт возможность получить эффективный результат даже при мягком вмешательстве. Широкая практика по обнаружению и исправлению дисфункции ингибитора насилия могла бы решать проблему насилия в обществе ещё задолго до её возникновения.

Этого уже должно быть достаточно, чтобы донести многим родителям мысль, насколько важно внимательно следить за поведением и эмоциональными реакциями ребёнка (например, эмпатии и наличием у него отторжения при причинении вреда кому-либо), и вовремя вмешиваться при обнаружении каких-то аномалий. Однако если кого-то из родителей вдруг не сильно волнует вопрос того, какой личностью вырастет их ребёнок, или они вовсе не видят в насилии никакой проблемы, тогда стоит напомнить о ещё одной очень сильной мотивации всё же задуматься касательно данного вопроса – личном благосостоянии и сохранности собственных нервов.

Исследования по вопросам насилия и психопатии часто ориентированы на саму личность с подобным состоянием – его поведение, риски для общества, криминальные проявления. Часть из них рассказывает о том, какую роль могут играть родители в развитии у ребёнка черт психопатии. При этом в тени остаётся противоположная проблема – когда родители становятся самыми первыми жертвами бессердечия, манипулятивного поведения, отсутствия эмпатии и даже жестокости со стороны собственного ребёнка.

Конечно, детей не принято обозначать психопатами, однако они могут демонстрировать ранние признаки этого состояния или так называемые черты бесчувствия-бессердечия – эмоциональную бесчувственность, отсутствие чувства вины, неспособность к сопереживанию. Подобные признаки указывают, что у ребёнка не просто «трудный характер»: речь идёт о глубинных особенностях личности, которые, среди прочих проблем, могут серьёзно разрушать семейную динамику.

Для родителей такой ребёнок становится тяжёлым психологическим испытанием. Родительство не приносит им никакого удовольствия, только ежедневные проблемы. Они оказываются в ловушке: с одной стороны – социальное ожидание любить и поддерживать своего ребёнка, а с другой – постоянный стресс, страх и чувство беспомощности. Часто такие семьи сталкиваются с непониманием окружающих и даже обвинениями в плохом воспитании, что только усиливает у них чувство изолированности и вины. Также родители могут столкнуться с очень серьёзными проблемами, если их ребёнок начнёт вести себя антисоциальным образом в обществе, поскольку им придётся нести ответственность за его действия.

При всём этом нужно понимать, что просто хорошего воспитания и благоприятной среды может быть недостаточно для того, чтобы ребёнок не сформировался психопатичной личностью (хотя это, разумеется, тоже важно для снижения риска). Поэтому у всех родителей есть интерес обнаруживать ранние признаки этого состояния и прибегать к терапевтическому вмешательству при их наличии. Это определённо поможет им сохранить собственную семью, а при широкой практике ещё и приведёт к снижению уровня насилия во всём обществе, а со временем – к полному искоренению данной проблемы!

Волюнтарист, Битарх

Проблема картельного сговора в сфере защиты при анкапе

Манкур Олсон в «Логике коллективного действия» доказал, что малые группы с концентрированными интересами всегда побеждают в координационной игре против диффузного большинства из-за проблемы безбилетника. Три CEO договорятся за ужином; миллион клиентов — никогда, потому что каждый рационально ждёт, пока другие рискнут первыми.

Какой конкретный механизм при анкапе предотвращает картельный сговор двух-трёх крупнейших защитных агентств с разделом территорий?

Konweni

Это вопрос, который волновал и Дэвида Фридмана. В главе «Механики свободы», касающейся эффекта масштаба, он как раз и рассуждает о том, что на рынке правоохраны, похоже, действует более выраженный положительный эффект масштаба, чем ему первоначально казалось, а значит, увеличивается вероятность картельного сговора.

Мне представляется, что причина этого избыточного пессимизма — в преувеличении важности непосредственной вооружённой защиты на рынке безопасности. Литературные описания рынка безопасности при анкапе наполнены некими универсальными защитными агентствами, которые отвечают за безопасность в целом в самых разных аспектах и легко масштабируются. Разумеется, такая исходная, заданная уже в условиях задачи, монополия, приводит честного аналитика к выводам, что такие агентства будут иметь тенденцию сильно укрупняться и входить в картели, а оказываемое воздействие на людей будет совершенно тотально, и продажа вот таких услуг по обеспечению безопасности будет для клиентов ужасно опасной, поскольку здесь один шаг до тотального порабощения.

А откуда возьмутся эти самые защитные агентства? Кто будут их клиенты, и какие услуги они будут у них покупать?

Допустим, я живу не в мирной Черногории, где в каждом доме есть легальное ружьё и плюс пара-тройка чёрных стволов, оставшихся от войны, а, скажем, в какой-нибудь Бразилии. У меня есть основания опасаться нападений на улице, угона машины и взлома моего жилья. И вот, открывается в городе стартап, который готов обслуживать меня, даже если я забредаю куда-нибудь в фавелы. Что нужно такому стартапу, в рамках технологий, актуальных на момент написания поста? Договориться с компанией, которой принадлежат фонарные столбы, о размещении на них камер, а также посадочных площадок для дронов, с функцией подзарядки. Далее ИИ отслеживает подозрительные действия, вроде взлома двери дома или авто, с ближайшего столба взлетает дрон и требует обосновать правомерность действий. В случае агрессивного ответа применяет к подозреваемому меры воздействия, например, стреляет из тазера, после чего вызывает уже живой наряд, оформлять задержание. Аналогично в случае нападения на человека: подлетает, требует остановиться, вразумляет проигнорировавших указание, дожидается наряда, возвращается в гнездо. Ну а дальше уже судебное разбирательство о том, сколько взыскать с агрессора.

Поработав полгода на этом рынке, стартап с удивлением обнаруживает, что его услуги становятся менее востребованы, поскольку город стал заметно безопаснее. И что, теперь им самим меня подпольно кошмарить, чтобы продляла абонемент? Нет, конечно, просто сделают абонемент дешевле, а простаивающих большую часть времени дронов будут использовать, скажем, для развоза пиццы.

А что, в мирной Черногории мне совсем не нужны услуги защитного агентства? Конечно, нужны. Мне надо, чтобы, когда я сломаю ногу, шатаясь по горам, за мной прилетели бравые спасатели в вертолёте и вытащили меня из этой жопы. Или вынули меня из слетевшей с обрыва тачки. Или нашли в море, когда в шторм меня унесёт на сапе далеко от берега. Или сняли кошку с дерева.

Вы же понимаете, что бразильский стартап в сфере безопасности не сумеет зайти на черногорский рынок, потому что этот рынок абсолютно другой? Защитные агентства обречены на локальность в силу локального характера угроз, а также обречены на небольшой размер, потому что характер угроз ещё и имеет обыкновение меняться. Крупной компании меняться сложнее, это означает неэффективность, а неэффективность означает прощание с долей рынка.

Но неужели нет функций для защитных агентств, которые были бы востребованы глобально? Конечно, есть, но это специализированные функции. Например, найти где-то на планете Земля человека, который торчит мне уйму денег и не желает возвращать. Или человека, который убил мою маму и знает, что я бы хотела сжечь его на её погребальном костре, потому что ей там пригодится слуга. Такие агентства не продадут абонемент на обслуживание, им придётся браться за редкие разовые заказы, слишком уж этот рынок специфичен. На этом невозможно построить глобального доминирования с перспективой нагнуть любого и подчинить своей зловещей рыночной власти.

Ну а что насчёт перспективы внешнего вооружённого вторжения? Разве частные военные компании не должны быть становым хребтом любого уважающего себя общественного строя, если ему угодно именоваться анкапом? Разве такие компании не должны объединиться в мегакартель, диктующий свою волю всему человечеству? К большому сожалению для адептов этой ветки развития человечества, в мирное время мирный обыватель не склонен финансировать военку. Ему война не нужна, он её и не покупает. Армию вторжения можно снарядить, только только если ты устанавливаешь на своей территории налогообложение. А вот ополчение для защиты от армии вторжения организуется при наличии свободного рынка само, быстро, эффективно и не слишком дорого, как показывает опыт хотя бы той же украинской войны.

Бей, беги, замри… или просто взломай чужой мозг?

Как мы знаем, есть три базовые стратегии выживания в дикой природе. Столкнулся с опасностью? В таком случае дерись («бей»), уноси ноги («беги») или притворись ветошью («замри»/«прячься»). Но вот в чём штука: пока мы думали, что это исчерпывающее меню, эволюция решила не останавливаться на этом. Как оказывается, в дикой природе есть и четвёртый, куда более изощренный путь. Давайте назовём его «взломай нейробиологию соседа».

Представьте: вы огромный, сильный тропический таракан. К вам подлетает изумрудная тараканья оса (которая раза в три меньше вас) и делает быстрый укол жалом. Вы живы, вы в сознании, ваши ноги работают. Но вы… больше ничего не хотите. Оса наносит второй, ювелирно точный укол прямо в головной ганглий (мозг) таракана. Её яд работает как идеальный блокатор октопамина – нейромедиатора, который отвечает за инициативу и мотивацию к движению. Таракан не парализован! Просто у него напрочь исчезает свобода воли. У него жесточайшая апатия. Оса берёт гиганта за усик, и как послушную собачку на поводке уводит в свою нору, где отложит на него яйцо. Личинка будет есть таракана живьем, а тот даже не попытается убежать.

Есть также знаменитая токсоплазма (Toxoplasma gondii). Этому одноклеточному паразиту жизненно необходимо попасть в кишечник кошки – только там он может размножаться. Но как туда попасть, если ты сейчас находишься внутри мыши? Токсоплазма не просто ждёт, пока мышь случайно съедят. Она берёт управление на себя! Паразит образует микроскопические кисты в миндалевидном теле мышиного мозга, в результате чего мышь полностью теряет врождённый ужас перед запахом кошачьей мочи, а то и вовсе начинает испытывать от него лёгкое половое возбуждение. Мышь сама выходит на открытое пространство, ищет кошку и закономерно становится её обедом.

Ещё один очень крутой пример: ланцетовидная двуустка – плоский червь, которому нужно из муравья попасть в желудок овцы или коровы. Он проникает прямо в подглоточный нервный узел муравья и садится за штурвал, как заправский дальнобойщик. Вечером, когда холодает, паразит заставляет муравья отделиться от стаи, залезть на самый кончик высокой травинки и намертво вцепиться в неё челюстями. Муравей висит и ждёт, когда его проглотит корова. Но знаете, что самое поразительное? Если за ночь корова не пришла, а утром начало палить солнце (от которого муравей может засохнуть и умереть вместе с паразитом), червь отпускает контроль! Он позволяет муравью разжать челюсти, спуститься на землю и спрятаться в тенёк. Муравей весь день живет своей обычной муравьиной жизнью, а вечером паразит снова нажимает на кнопку: «Пора лезь на травинку!». И так до тех пор, пока их не съедят.

Почему это так круто? Когда мы слышим слово «паразит», мы представляем кого-то, кто просто пьёт кровь или ворует питательные вещества. Но эволюция показала: информация и контроль над поведением – это самый ценный ресурс. Эти существа не управляют жертвой через страх. Они используют идеальные знания нейрофармакологии. Они синтезируют аналоги дофамина, серотонина, различные алкалоиды и белки, которые «взламывают» нейронные цепи других видов. Это не случайный сбой системы, а результат миллионов лет жёсткого эволюционного отбора. Те, кто научились менять поведение хозяина в свою пользу, выживали и размножались гораздо эффективнее тех, кто просто сидел и ждал у моря погоды. И природе было абсолютно наплевать на философские концепции вроде «свободы воли»!

Что это означает для нас, людей? Воздействие на нейробиологию противника, угрожающего нам причинением вреда, для того же биоусиления морали или ингибитора насилия, это тоже не какой-то «бред сумасшедшего», а вполне себе поддерживаемая миллионами лет эволюции успешная стратегия, которая с каждым днём становится нам всё технологически доступнее. Если же вам такой подход вовсе не нравится, тогда посмотрите на себя и предложите полное признание принципа неагрессии (НАП) и недопустимости насилия в обмен на ограничение биотех-вооружений, воздействующих на поведение.

Волюнтарист, Битарх