Что не так с войной, часть 2

Теперь уже допишу от себя, что думаю по двум обозначенным темам: вырождению стратегии и исчезновению готовности к жертвам.

Что исторически представляет собой успешная наступательная стратегия? Внезапное начало войны, быстрое выполнение заранее намеченных целей, политическое закрепление успеха. Лучший стратег всех времён и народов — Чингисхан. Успешная оборонительная стратегия: сорвать планы нападающего, нанести убедительное поражение, натравить других соседей нападающего на его беззащитные тылы и, опять-таки, политически закрепить успех.

Провальная наступательная стратегия — либо вовсе разгромно проиграть на оперативном уровне, либо, исчерпав потенциал внезапности, ввязаться в войну на истощение. Провальная оборонительная стратегия — дать противнику обезглавить свою централизованную структуру управления, не суметь избежать деморализации сил обороны.

Когда в мире появилось чёткое разделение на клуб великих держав и все остальные страны, то быстро оказалось, что наступательные стратегии для великих держав в отношении друг друга перестали работать: даже вчистую проигравшая сторона не готова мириться с поражением, и ещё меньше с поражением великой державы готовы мириться другие великие державы. В результате долгое время это выливалось в чисто колониальные войны, где наступательные стратегии европейцев как правило отлично работали.

Но после второй мировой началась общая демократизация мировой политики. Страны получили формальное равенство, на межгосударственном уровне был принят догмат о нерушимости границ, оформились новые крупные межгосударственные союзы — и в результате эпоха территориальных завоеваний, а вместе с ней и эпоха соответствующих стратегий закончилась. Теперь в качестве эрзаца завоевательной стратегии рулила стратегия поддержки политической нестабильности в целевой стране и привод там к власти группировки, которая далее объявляла свою страну союзником поддержавшего её государства. Агрессивная война стала задачей спецназа, а успешная армия стала де факто конгломератом инструментов для тех или иных спецопераций. Единственным исключением остался Израиль, который возник уже после второй мировой путём войны со всеми своими соседями, и продолжает долгие десятилетия успешно территориально расширяться за их счёт — до тех пор, пока не получает дипломатического признания от очередного соседа, что позволяет зафиксировать кусок границы.

Таким образом, единственной успешной стратегией территориальных захватов стало многолетнее отгрызание земли у соседа — при условии, если удаётся игнорировать давление мировой общественности по возвращению к довоенному статус кво до тех пор, пока такое возвращение не становится немыслимым. В принципе, ровно эту стратегию сейчас осуществляет и Путин.

Что касается оборонительных стратегий, то они во многом развивались зеркально по отношению к наступательным. Противник будет расшатывать твой политический режим? Успешная оборонительная стратегия заключается в полной зачистке внутриполитического поля от всяких зачатков оппозиции. Противник будет игнорировать мировую общественность — значит, мировая общественность должна вопить в твою пользу так громко, чтобы её нельзя было игнорировать, и в первую очередь этим должна заниматься оппозиция в стране-агрессоре и её ключевых союзниках. Противник тяготеет к спецоперациям и не готов к войне на истощение? Значит, надо выработать иммунитет к обезглавливающим ударам и готовиться партизанить.

Остаётся добавить, что все эти стратегии не оставляют никакого места для выгоды народу той страны, чьё правительство реализует хоть наступательную, хоть оборонительную стратегию. Для лиц, которые не получают прямой выгоды от политического движа, любые войны заведомо убыточны. Поэтому не так уж важно, идёт ли речь о хипстере с привычкой к высокому заработку и большому ассортименту смузи, или о каком-нибудь шиномонтажнике с привычкой к умеренному заработку и большому ассортименту пива — они не станут политической опорой для той или иной провоенной клики. Отсюда тяга агрессивных правительств к люмпенизации подданных, чтобы отбить у них сибаритские привычки и сделать государство их единственной надеждой на выживание.

Резюме: и Соня, и Сперри, в целом корректно обозначая тенденции, несколько утрируют их. И стратегии не полностью выродились, хотя и сильно изменились вслед за изменением характера войн — и принудить людей к войне в интересах правительства в целом можно, просто на это должен тщательно работать весь политический режим. Отсюда мой основной вывод: государства ещё не исчерпали себя в качестве системного фактора внешней агрессии, но добиваться этого они могут лишь ценой сильного повышения агрессии внутренней, а это несовместимо с долгосрочным экономическим ростом. Те силы внутри государств, которые заинтересованы в экономическом росте, будут сдерживать провоенные настроения в правительствах.

Что не так с войной?

В канале Stalag Null Соня Широгорова, предварительно извиняясь, что от вечного переходит к насущному, констатирует, что примерно со времён Первой мировой в войнах страшно деградировала стратегическая составляющая, то есть искусство применения вооружённых сил и прочих ресурсов страны для достижения военной победы. Тактика у многих стран на высоте, оперативное искусство тоже активно развивалось, а вот стратегия откровенно проседает. Sperry UNIVAC размышляет на схожую тему, и я для начала я передам слово ему:

Продолжающаяся клоунада с тем, что сейчас называют войной, заставляет меня таки прокомментировать этот маразм. И слепому ясно, что военное искусство деградировало полностью и окончательно: вооружения становятся все умнее и экспоненциально дороже, над нами летают уже практически хантер-киллеры Скайнет, у звена F-35 есть собственный интернет с поддержкой 4к видео реального времени, Маск раздает сеть на всю планету, невидимый B-2 кидает на супостата MOAB, только вот толку от этого в разы меньше, чем от деда с трехлинейкой в ватнике в 1943 году. Самое главное — никто не понимает — что за фигня происходит? Почему люди, имея многократно более эффективные средства убийства, нежели наши предки, начали так отчаянно тупить? Почему у них отвалились яйца, и условный Киев или Тегеран еще не превратились в Дрезден или Хиросиму?

Дело вовсе не в каких-то ужасных военных технологиях, типа FPV, в конце концов, легендарные мясники Кадорно, Жоффр, Нивель, Хейг, фон Фалькенхайн посылали на пулеметы по 200-300 тыс. за заход, повторяя это по 10-20 раз подряд, и люди довольно бодро годами шли. Дело и не в отсутствии каких-то технологий, «Бомби их всех» Лемей и Бомбер Харрис на двоих превратили в прах около 100 городов, убив миллионы с помощью самолетов, недалеко ушедших от братьев Райт, что ощутимо приблизило конец ВМВ. Сейчас, в теории, у нас есть все, чтобы воевать с совершенно апокалиптическим масштабом разрушений, что, как раз таки, и должно было сделать войны быстрыми (и невероятно кровавыми, даже без использования не конвенционного оружия). Желание воевать тоже никуда не испарилось, люди по-прежнему страстно хотят этим заниматься, вот только делают это как-то ну совершенно неумело и глупо.

Откуда такой перекос в сознании людей? Почему на пике Модерна люди были готовы страдать и умирать в непредставимых ныне масштабах, тогда как сейчас янки вынуждены были так деликатно воевать в Афганистане (и в силу этого с такими чудовищными накладными расходами, что затянули дело на 10 лет), что потеряли всего 2,4 тыс — меньше человека в день (из дикого, чудовищного мобилизационного резерва в 120 миллионов!), причем этого хватило, чтобы махнуть рукой и бесславно свалить. Эталон бессмысленной бойни XXI в — война в Украине, где максимальная оценка летальных потерь за 4+ года составляет порядка полумиллиона человек. Ее часто сравнивают с ПМВ, но позвольте — Хейг столько убивал за месяц в одной операции за 10-15 км земли. Под Верденом меньше чем за год полегло столько же (и полмиллиона остались инвалидами) с нулевым результатом (взято всего 2 форта из 28, Во и Дуомон, оба отбиты обратно, даже до Сувилля не дошли), после чего и немцы и французы яростно продолжили. Собственно и в Иране мы видим ту же картину, только на максималках — погибло пока всего несколько десятков американцев, но народ уже вопит и стонет что надо бы все сворачивать, а то что-то больно накладно.

Что мы видим сейчас? Хотят ли люди войны? Да. Могут ли они в ней победить? С определенными оговорками — вполне. Суть оговорок в том, что практически во всех странах великая военная промышленность Холодной войны была демонтирована почти в ноль за следующие тридцать лет. Так, в США, например, остался всего один завод, выпускающий гексоген, а из армады в 700 B-52 списали и разобрали 90%, так что для начала все это надо восстанавливать. Про состояние ВС РФ мы и вовсе умолчим. Изменились ли методы достижения победы? Да в общем-то не особо — у того же Ирана не то что ракеты, население бы кончилось быстрее, чем бомбы у янки золотой эры Холодной войны (Япония показала, что сложновато воевать на одном банзай без городов, портов, дорог, мостов, заводов, и вообще когда страна превращена в выгоревшую пустошь). Хотят ли люди платить справедливую цену своими страданиями за такую победу? Вовсе нет, платить они вообще не хотят.

В итоге каждая современная война вырождается в балаган: брызганье слюной и громкие вопли политиков, стучание тапком по трибуне, клятвы сокрушить очередную ось зла (не важно чью — западную или восточную), главное — не забыть приправить обещаниями, что все закончится к Рождеству. В начале ПМВ тоже так думали, но когда оно не закончилось — затянули пояса, прокляли все на свете и принялись пахать еще несколько лет. Сейчас же в ответ на отчаянные попытки того же ЕС раскачать народ на войну с Россией, немцы-зумеры утверждают, что лучше Путин, чем война, а союзники по НАТО посылают Трампа прямо и налево при его намеках, что неплохо бы им тоже вписаться в блудняк в Иране. Хоть как-то мобилизовать относительные массы на долгое и весьма кровавое противостояние удалось, разве что, той же России и Израилю, но даже их масштабы не сравнимы с тем, как люди воевали ранее.

Со времени окончания Холодной войны в коллективном мышлении произошел достаточно большой сдвиг, деформировавший многие привычные нашим дедам понятия куда сильнее, чем промежуток с 1945 по 1990 гг. Чем отличается ситуация в начале XX века и в начале XXI? Почему переход в Модерн быстро скатился в чудовищную глобальную бойню, совокупно уничтожившую сотни миллионов, а переход в Постмодерн скатился в то, что государство, теоретически, могущее поставить под ружье миллионов тридацть солдат, не в состоянии даже провести наземную операцию, масштаба, который вызвал бы гомерический смех у Людендорфа?

На вопросы такого рода, вообще говоря, должна отвечать не военная наука, а экономика, ибо ее основной профиль — изучение мотивации людей. (Примечание Анкап-тян: я бы скорее говорила о праксеологии, но это расширение понятия экономики, так что в целом всё корректно) Люди — штуки сложные, управляемые десятком инстинктов, на которые наслаивается вечный белый шум сознания, однако неизменным остается то, что любое действие человек предпринимает в соответствии с тем, в чем он видит (неважно, насколько рационально) свою наибольшую выгоду в текущий момент (что и позволяет отнести поведение к предмету экономики). Таким образом, все всегда делают ровно то, чего поистине хотят сами в моменте, отличается лишь длительность рассчитанного прогноза (те самые инструментальные и терминальные ценности) и насколько человек отдает себе отчет в том, как он мыслит. То же верно и для человеческих обществ, потому что состоят они из людей и в целом движутся туда, куда люди считают (неважно, насколько оправданно) двигаться наилучшим для себя.

Современного человека в одну сторону тянет неистребимое желание обретения власти через войну (которое, как раз таки, вечно и неизменно) и подпирается это желание наличием все более могущественных инструментов войны. Но в другую сторону человека Постмодерна (в отличие от его коллеги из Модерна) не менее сильно тянет совсем иное желание, точнее полнейшее отсутствие желания страдать и нести все совокупные издержки войны во всех видах. Там, где предки были готовы годами гнить в окопах и работать в три смены, разливая ТНТ в бомбы за миску пластиковой каши, современный человек впадает в истерику от того, что бензин может подорожать на пару баксов за галлон, и гонять на Dodge Ram до Макдональдса на углу станет накладно.

Именно поэтому продать войну становится почти невозможно. Как известно, даже Трамп начал Специальную Военную Операцию против Ирана, списав домашку у дяди Пу. По задумке, что Киев, что Тегеран, обязательно должны пасть за три дня, иначе никак. Единственное, в чем Трамп оказался умнее — он раз в неделю заявляет что его СВО полностью выиграна, а то, что аятоллы не пускают танкеры через пролив — то не его проблема и вообще они бяки, янки же уже победили.

Следующий резонный вопрос — а почему мотивация так сильно изменилась? Коротко на него ответить сложно, но основную линию мы наметить постараемся. Во-первых, сыграл свою роль кошмарный пик Модерна — обе мировые войны. Что ни говори, но они были апокалипсисом, который отложился в памяти на поколения и помешал миру скатиться в такую же разрушительную Третью мировую (несмотря на то, что с обеих сторон были фанатики, которые этого хотели — каждый раз поползновения к ней эффективно тормозились). Ужас самого слова «война» так отпечатался в сознании людей, что оно стало глубоко непристойным, и откровенно признать, что мы ведем войну, стало чем-то совершенно неприемлемым, как признаться в копрофилии или инцесте. Слова же «нацисты» и «фашисты» и подавно стали не политически значимыми терминами, а просто грязными ругательствами.

Во-вторых, после ВМВ мир радикально и полностью изменился. Все вещи, которые Модерн превозносил — государство, нация, вера, фюрер — стали очень и очень подозрительными для всех послевоенных поколений (что в итоге вылилось в великий бунт шестидесятников и рождение постмодернизма). Итогом этого стало то, что два великих блока 45 лет вели неспешные прокси-войны. Лихорадка святого похода против коммунизма/капитализма 1950-х выдохлась буквально за 10 лет. Люди устали жить в осажденной крепости и предпочли секс, наркотики и рок-н-ролл (в СССР процесс несколько затянулся до самого его краха). Из-за локальных войн 1970-х Великий Западный Подъем экономики ненадолго сменился кризисом, и люди по-настоящему испугались разрушения того прекрасного образа жизни, к которому привыкли. Когда в 1990-м пал Союз, среди масс с обеих сторон было невероятное ликование (разумеется, подпорченное дикими девяностыми в России, но духовный подъем в самом начале все равно был велик).

Люди так обрадовались концу Холодной войны, что даже не стали подчищать все хвосты, оставшиеся от нее, и как-то разгребать бардак — что на Ближнем Востоке, что на территориях пост-СССР, и это нам аукается до сих пор. На это наложился уже давно и вовсю идущий на Западе второй демографический переход, чем меньше детей рождается — тем более свята жизнь каждого из них, и тем больше гиперопеки достается тем, кто родился (что породило феномен неприспособленных к жизни зумеров, впадающих в истерику из-за неверного местоимения в чате). Фактически, войну как нормальное средство решения конфликтов продолжали воспринимать только динозавры: посмотрите на старых маразматиков у руля США, Израиля и России. Нетаньяху родился в 1949 г. и взрослел на непрерывной войне, Путин родился в 1952 г. и взрослел в разоренном послевоенном Ленинграде, рекордсмен Трамп вообще родился в 1946 г., и вся его молодость пришлась на истерию маккартизма, Корею и войну с красной угрозой. Неудивительно, что во всех этих странах и сейчас основной процент населения, одобряющий своих фюреров, имеет возраст от 50 и старше.

Вот так мы и приходим к закономерному финалу. Зумеры предпочитают иметь на выбор 20 смузи, а воевать только на имиджбордах, поэтому продать классическую войну большей части избирателей довольно проблематично. С проблемой можно справиться по-разному: в России она решена тем, что у власти находится клика старых сумасшедших, опирающихся на мощный низовой ресентимент от девяностых со стороны тех, кому за 50; в Израиле и Иране — толпа религиозных фанатиков (из таких же полоумных дедов), опирающихся на статус осажденной крепости и святую войну на выживание; в США у власти такая же геронтократия старых больных ублюдков (средний возраст сенатора — 67 лет, конгрессмена — 60 лет), но там желание воевать несколько сдерживается многочисленными противовесами, заложенными основателями и мешающими надолго сделать страну полностью тоталитарной. Изменится ли мир, когда Трамп, Путин и прочие деды наконец-то помрут? Проблема в том, что подрастет новое поколение, которое росло уже на их войнах. Единственное, что хоть немного утешает — как мы и говорили, масштаб нынешних войн куда более игрушечный, так что, возможно, и политики следующих времен будут немного помягче.

«Тёмный ризз»: Почему мы влюбляемся в тиранов и голосуем за психопатов

Возможно, кто-то из вас уже видел в западных социальных сетях такое понятие, как «Dark Rizz» (Тёмный ризз). Если нет, то за этим понятием скрывается довольно жуткая, но интересная психология. И недавно в Psychology Today вышла отличная статья на эту тему, от прочтения которой у вас в голове будет крутиться лишь одна мысль: «Чёрт возьми, да это же идеальное описание отношений гражданина и государства!». Так что давайте разберёмся подробнее, как это работает, почему наш мозг ведётся на манипуляции и чем понимание этого всего важно с точки зрения либертарианства.

В основе «Тёмного ризза» находится классическая «Тёмная триада»: нарциссизм (я – центр вселенной), макиавеллизм (цель оправдывает средства, а люди – пешки) и психопатия (нет ни страха, ни совести). Люди с таким набором качеств часто обладают странным, токсичным магнетизмом. Они вовсе не добрые и не заботливые, но от них невозможно оторвать глаз, так как они излучают чрезвычайно притягательную уверенность.

Знакомо такое? Просто включите телевизор или посмотрите предвыборные дебаты. Тот политик, который орёт громче всех, обещает «навести порядок» и смотрит на оппонентов как на грязь – это оно. Мы часто принимаем их бесстрашие за компетентность, а их наглость – за силу лидера. Но почему мы ведёмся? Психологи называют это интермиттирующим (прерывистым) подкреплением. Представьте, что вы общаетесь с человеком (или живёте в стране), который ведет себя непредсказуемо. Сегодня он холоден, игнорирует вас или вводит новый дурацкий запрет. А завтра – уделяет вам внимание, снижает ставку по ипотеке или просто не бьёт. Этот контраст вызывает дофаминовый взрыв. Если бы вам давали пряник каждый день, вы бы привыкли. Но когда пряник дают случайно, после недели кнута – вы начинаете жаждать этого момента. Вы подсаживаетесь.

В межличностных отношениях это называется «эмоциональные качели». В политике это называется популизм и этатизм. Стационарный бандит создаёт проблему (холод), вы страдаете, а потом он немного ослабляет хватку (тепло). И вы чувствуете благодарность. «Спасибо, что разрешили дышать по чётным дням, наш великий лидер!»

Автор статьи, доктор Джон Груда, отлично высказывается об этой проблеме: «Спокойные, эмоционально устойчивые люди редко становятся героями драм». Из этого выходит, что здоровые отношения (и здоровое общество) – это скучно. Как и обычная рыночная экономика. Ты идёшь в пекарню, платишь деньги, получаешь хлеб. Пекарь не устраивает тебе газлайтинг, не исчезает на неделю и не требует поклонения. Это честная сделка. А вот «Тёмный ризз» – это кинематографично. Это напряжение и драма. Политики с «тёмной харизмой» продают нам это шоу. Они создают хаос, чтобы потом героически его разруливать. Они заставляют нас чувствовать себя маленькими, чтобы они сами казались большими.

Как распознать ловушку? Психологи советуют задать себе вопрос: «Чувствую ли я себя лучше или хуже после общения с этим человеком?». Здоровая харизма (и здоровое общество) даёт чувство безопасности и автономии. «Тёмная харизма» питается вашим страхом и неуверенностью. Если лидер (или партнёр) требует лояльности через страх, уходит от ответственности и постоянно меняет правила игры – это не «сильная рука», а просто манипуляция.

Что же с этим знанием делать либертарианцам? Конечно же, нужно помнить про границы. Тёмный ризз работает только тогда, когда у вас размыты личные границы. В политике это границы самопринадлежности и частной собственности. И если кто-то перешагивает через них, его просто стоит послать лесом. Также стоит ценить скуку. Стабильность контрактов, неприкосновенность личности и свободный рынок не вызывают адреналинового прихода. И это прекрасно! Мы не в боевике живём, нам просто нужно нормально жить и работать. Ну и наконец, нельзя путать контроль с харизмой. Если кто-то пытается контролировать каждый ваш шаг, прикрываясь «национальными интересами» или «общей безопасностью», – это не лидерство. Это абьюз, раздутый до масштабов страны.

Волюнтарист, Битарх

Павел – никакой не апостол, а самый настоящий узурпатор

История вопроса, если по-простому: жил-был Савл из Тарса, ярый гонитель первых христиан. Такой себе средневековый Роскомнадзор – преследовал, сажал, даже участвовал в убийствах. Но вдруг по пути в Дамаск ему якобы является воскресший Христос (проверить, понятное дело, никто не мог). И вот этот вчерашний «охотник за экстремистами» резко становится главным «апостолом» и начинает раздавать указания тем людям, кто лично ходил с Иисусом.

Представьте, если бы завтра бывший гаишник вдруг объявил, что теперь он либертарианец номер один, и начал бы учить всех свободе. Вы бы сильно удивились, верно? Но самое смешное, что ранние христиане не особо повелись на такой трюк. Многие считали Павла, мягко говоря, шарлатаном. Например, эбиониты, одна из первых христианских общин, вообще называли его отступником и считали, что он полностью извратил учение Иисуса, в чём они вполне себе были правы!

Павел создал собственную религию, в которой вместо простого и понятного послания любви и свободы, которое нёс Иисус, в центре оказалось поклонение страданиям и смерти. Христос учил «любить врагов» и не цепляться за материальное, а Павел – всем покорно подчиняться властям, жёнам молчать, а рабам не жаловаться. Если задуматься, это гениально удобная религия для любой власти: «терпи, Бог терпел и нам велел». А фраза Павла «нет власти не от Бога» вообще стала хитом у всех диктаторов. В 18-м веке её активно использовали британские монархи против американских колонистов, а в 20-м веке даже нацисты призывали немецкий народ покорно подчиняться, ссылаясь на Павла. Ну не прелесть ли?

Идём дальше. Женщины? «Пусть молчат в церквях». Рабы? «Пусть служат господам как Христу». Павел буквально узаконил и закрепил в христианстве жесточайшую иерархию и патриархат. Вместо равенства и братства он построил целую систему жесткого послушания и догматизма. Стоит отметить, что когда-то даже Томас Джефферсон – один из отцов-основателей США, так сильно возмущался этим, что назвал Павла «первым коррупционером от религии». И вправду, человек, который не был знаком с Иисусом лично, написал половину Нового Завета и ещё при этом умудрился исказить всё первоначальное учение до неузнаваемости.

С философской точки зрения Павел – это такой религиозный Ленин: вроде и революционер, но вместо обещанной свободы принес репрессии, догматизм и жёсткий контроль над личностью. Вместо духовного поиска – формулы, догмы, наказания за отступление. Идеальная религия для любого государства! Философ Ницше вообще говорил, что Павел «распял Христа во второй раз», превратив живое послание в инструмент для подавления. Трудно не согласиться: благодаря Павлу церковь превратилась в настоящую машину власти, потеряв свободу, которая была у первых христиан.

А теперь немного личного. Представьте, что вы – обычный человек времён Павла. И вот вы услышали о новом учении, которое говорит: «вы все равны, любите друг друга, живите по совести». А тут появляется некий Павел и сообщает: «вы, конечно, равны, но не слишком-то выпендривайтесь, слушайтесь начальство, не перечьте мужу, а если ты раб – тем более не дёргайся». Какой бы выбор вы сделали?

Забавно, но история повторяется снова и снова. Каждый раз, когда появляется кто-то с простыми идеями свободы и братства, за ним приходят люди вроде Павла, которые превращают эти идеи в жёсткую систему управления. Здесь можно задать вопрос – знаете ли вы, почему в Библии столько посланий от Павла, но не от настоящих учеников Иисуса? Просто Павел был хорошим организатором и прирождённым политиком: он не постеснялся продвигать собственные взгляды, оттеснив реальных свидетелей жизни Иисуса на второй план. Вот такой вот «политический переворот» в религии!

Так что стоит думать дважды перед тем, чтобы называть Павла «апостолом», поскольку он попросту оказался «апостолом империи и подчинения», нежели посланником свободы и истины.

Волюнтарист, Битарх

Почему финансовая анонимность – это базовое право человека, а отмена валютного контроля – ключ к процветанию всего общества

Наверняка многие уже устали от того, что приходится доказывать банку, налоговой и даже просто какому-то рандомному чиновнику, что ты не верблюд, а твои деньги заработаны «законно». Знакомая ситуация, правда? Думаю, каждый хотя бы раз сталкивался с унизительным чувством, когда собственные честно заработанные деньги вдруг превращаются в подозрительную субстанцию, и чтобы их получить, нужно собрать стопку бумаг толщиной с роман «Война и мир».

И ладно бы только налоги. Многие люди живут в парадигме «заплатил и спи спокойно» (хотя сон при виде налоговых ставок скорее нервный). Проблема в другом – даже если ты готов отдать стационарному бандиту «его долю», он не всегда вот так просто идёт на эту сделку, и тебе часто приходится терять ещё десятки процентов дохода на абсолютно бесполезной процедуре «легализации». Кто-то вынужден рисовать договоры с несуществующими ИП, кто-то покупает фиктивные услуги, а кто-то и вовсе отдаёт до половины заработка на «обнал» (в некоторых «развитых» странах это уже не преувеличение) – просто чтобы иметь возможность пользоваться своими же деньгами.

Почему так происходит? Государства требуют «свою долю», но при этом боятся потерять контроль, особенно за счёт появления финансово-независимых людей, которые и оппозицию профинансировать могут, поэтому душат любые попытки свободного использования денег. И эта история, к сожалению, не только про Россию, но и про все остальные государства.

Важно понимать: деньги – это просто твой труд, талант и время, превращённые в цифры на счёте. Отнимая у человека возможность распоряжаться заработанным, государство, по сути, лишает его части свободы. Презумпция невиновности? Забудь. Теперь презумпция такая: если у тебя есть деньги, то ты автоматически либо вор, либо мошенник, либо просто хитрец, пока не доказал обратного.

Также государства борются с наличными и пытаются загнать каждого человека в прозрачный электронный мир, где каждый рубль или доллар будет виден насквозь. В Германии или Великобритании уже сейчас могут моментально заблокировать счёт если попытаешься снять всего несколько тысяч евро наличными. Для чего это делается? Якобы, чтобы бороться с терроризмом и преступностью. Но результат плачевный: криминал как был, так и остался (отмываются почти все преступные деньги – эффективность борьбы практически нулевая), а обычные люди страдают от бюрократического ада.

Вот тут на сцену выходят криптовалюты и технологии финансовой анонимности. Власти их ненавидят, называют грязными и опасными. Но по факту – это единственный островок финансовой свободы, который остаётся в мире тотального контроля. Пока у тебя есть крипта – ты владеешь своими деньгами по-настоящему, а не арендуешь их у банка или налоговой (разумеется, если хранишь её на своём кошельке, а не на бирже или у других посредников). Конечно, крипта не идеальна, а государство пытается отнять и этот инструмент, к счастью, пока безуспешно. Но сама её популярность показывает – людям нужно место, где их деньги остаются только их деньгами, без постоянных оправданий и унизительных процедур.

Ещё валютный контроль существенно снижает экономическую активность. Многие люди имеют наличные или крипту на покупку квартиры, машины, земли, но предпочитают жить «как все» и не привлекать внимания. Это не просто неудобство для отдельных граждан – это наносит ущерб всей экономике. Когда люди не инвестируют и не тратят свои честно заработанные деньги, страдает вся экономическая цепочка: падает спрос, сокращается производство, снижается занятость и доходы. Итог – экономический застой и потеря огромного потенциала роста и благополучия для всех.

Кстати, аргументы против валютного контроля гораздо легче воспринимаются широкой аудиторией, чем, например, аргументы за отмену налогов. Людям сложно представить, как без налогов будут обеспечиваться социальные блага, а вот от отмены валютного контроля никто не теряет – наоборот, выигрывают все благодаря росту экономики и свободе предпринимательства!

Волюнтарист, Битарх

Африканские уроки

Статья @SperryUNIVAC, редактура Анкап-тян

Сегодня хочется поговорить о важной вещи, которую как правило игнорируют в политическом дискурсе, а примером нам послужит история Тома Санкары, попытавшегося в 1983–1987 г.г. реформировать Верхнюю Вольту, нищий огрызок постколониальной Французской Африки.

Практически вся Африка после Второй Мировой была полем бесчисленных прокси-конфликтов между Западом и СССР. Военный переворот капитана Тома Санкары в 1983 г. был попыткой выйти из логики этого противостояния и обеспечить процветание страны. Он вдохновлялся переворотом и последующими реформами лейтенанта Джеффри Роулингса в соседней Гане. Поначалу всё шло успешно, но режим Санкары имел два ключевых недостатка, которые и привели к краху реформ, а затем и самого режима.

Во-первых, Санкара был беспартийным, на идеологию демонстративно плевал и исходил из чисто прагматических задач. А во-вторых, Санкара оказался травоядным идеалистом, который пренебрегал прагматическими методами, знакомыми любому диктатору.

Реформатор радикально урезал госрасходы, распродал роскошный правительственный автопарк, разогнал коррумпированных чиновников, провёл всеобщую вакцинацию, запустил экономический рост — в общем, казалось бы, делал всё для снискания народной любви — и действительно её снискал.

Но он не предложил народу идеологии, а свято место пусто не бывает. Нелегальные при прошлом режиме левые партии подняли голову, объявили диктатора фашистом и принялись состязаться за право возглавить борьбу с Санкарой. Ортодоксальные марксисты, маоисты и даже сторонники Энвера Ходжи враждовали друг с другом, но Санкара не играл на их противоречиях, не дружил с одними против других — а просто игнорировал неинтересные ему идеологические вопросы. Единственной его реакцией на спровоцированные левыми беспорядки было увольнение наиболее одиозных партийных деятелей из госаппарата.

Под занавес правления Санкары его всё-таки уговорили создать собственную компартию, но правительство всё равно оставалось коалиционным. И в центре, и на местах всем уже было не до реформ, они выясняли вопросы личной власти. Кончилось тем, что друг Санкары, Блез Кампаоре, сверг его при помощи французского спецназа, расстрелял, взял у Франции кредит, разворовал его, отменил все реформы предшественника (кроме переименования страны из Верхней Вольты в Буркина-Фасо), устроил массовые расстрелы коммунистов — и в таком режиме досидел аж до 2014 года, после чего был свергнут, бежал в Кот д’Ивуар, где и живёт по сей день, в то время как в Буркина-Фасо так и продолжается вооружённый передел собственности.

Теперь мораль.

Во-первых, идеология не важна. Абсолютно любая партия, какие бы у неё ни были лозунги, от ходжизма до либеральной демократии, стремится только к одному — абсолютной власти. Все идеологические расколы меж партиями сводятся к одной проблеме — а кто будет у руля? Африка в этом плане показательна тем, что все процессы в ней всегда происходят быстрее и острее, чем где-либо ещё, и оттого особенно наглядны. В Буркина-Фасо дрались между собой не идеологии, люди, желающие контроля. Идеология — просто ширма для жажды власти.

Во-вторых, идеология важна — но важна она для тех, кем мы собираемся править, потому что без нее у масс зудящая пустота в сердце, делающая им неуютно. Если вы не вложите туда что-то свое — люди пойдут не за вами, а за тем, кто этим озаботится. При Санкара жить становилось всё лучше, но идеологическая пустота пересилила. Наоборот, режимы, которые сходу начинают проповедовать идеологию (не важно что — от ходжизма до путинизма или шиизма) живут и здравствуют, даже если люди жрут кору с деревьев или болтаются на автокранах.

Третий урок: если ты пришел к власти — постарайся убрать бардак, добиться настоящего контроля, не бойся пачкать руки и позаботься о том, чтобы твоей дорогой не прошли те, кто хотят тебя свергнуть. Иначе мы получим историю добродушного Санкары, которая закончилась расстрелом. 

Ну и финальный урок, который можно из этого извлечь. Либертарианцы никогда не захватят власть, потому что нарушают все эти правила (и еще кучу других). Во-первых, они никогда не получат симпатии простого народа, потому что выступают на стороне условных плохих парней (зажравшихся эксплуататоров-капиталистов). Во-вторых, их идеология сводится к запутанным экономическим теориям, слишком сложным для простых парней с района. В-третьих, они травоядны по определению, ибо во всём опираются на принцип ненасилия и сходу отвергают идею того, что политических оппонентов можно и нужно устранять всеми способами, а политический контроль неотделим от военного. В итоге, как мы видим, заняты они совершенно безвредными вещами — срачами о тонкостях трактовки разных изводов экономических доктрин, да бесплодными рассуждениями о том, как будут работать суды при анкапе, и кто будет мостить дороги. Они забывают о том, что люди делятся на две категории. Те, у кого есть револьвер, и те, кто копает. При любом режиме мостить дороги будет вторая категория.  

Где на самом деле приживётся либертарианство? Спойлер: возможно, совсем не там, где вы думаете.

В либертарианской тусовке принято считать США эдакой «землёй обетованной». Ну как же: Первая и вторая поправка, дух Дикого Запада, свобода слова, право на самооборону! Мизес, Ротбард, Рэнд – все связаны с Америкой. Тогда как старушка Европа и уж тем более Канада со Скандинавией часто презрительно воспринимаются как левацкие болота с конскими налогами. Но если мы копнём глубже и посмотрим на самый фундамент либертарианства – НАП (принцип неагрессии), то увидим самое интересное.

Известный антрополог Дуглас Фрай в своих работах поднимает блестящую тему – так называемые гоббсовские убеждения. Философ Томас Гоббс, если помните, считал, что естественное состояние человека – это дикая «война всех против всех». Так вот, Фрай показывает, что вера в «естественность» войны и насилия в США распространена пугающе широко, гораздо шире, чем в других развитых странах. В одном исследовании студентам университетов во Флориде и Коннектикуте задавали вопрос, есть ли у людей «инстинкт войны» и является ли война неотъемлемой частью человеческой природы. Около половины респондентов ответили утвердительно! Половина молодых образованных людей считает, что убивать себе подобных – это, грубо говоря, заложено в наших генах.

Когда полмира называет Америку «Пиндостаном» или другим презрительным аналогом в местном языке – это не обязательно зависть. Это может быть и реакция на культуру, в которой значительная часть населения нормализует насилие и имперскую политику. Как отмечает Фрай, именно это в Америке видят те же самые европейцы. Разумеется, на деле далеко не все американцы такие. Но среди них таких достаточный процент, чтобы раз за разом переизбирать ястребов и аплодировать «точечным ударам» по странам, которые многие не найдут на карте. Кроме того, если общество искренне верит, что насилие – это «норма человеческой природы», оно неизбежно будет толерантно к государственному насилию внутри своей страны.

А теперь давайте совершим поворот на 180 градусов. Если для торжества либертарианства и НАПа нам нужно общество, которое органически не переваривает насилие, то куда нам смотреть? Вопреки популярным мифам, лучшие шансы у либертарианских идей могут оказаться именно в Европе, Канаде и, как ни парадоксально, в Скандинавии.

Да, там сейчас раздутое социальное государство (впрочем, где сейчас не так). Но давайте посмотрим на социальный базис. Во-первых, уровень насильственной преступности (особенно в Скандинавии) болтается где-то около статистической погрешности по сравнению с Америкой. Во-вторых, подавляющее большинство населения испытывает искреннее, глубокое отвращение к войне и имперским замашкам, не считая подобное естественным для человека явлением. В-третьих, уровень социального доверия там колоссальный.

Европейцу или канадцу гораздо сложнее продать идею превентивной войны. Для них насилие – это не «биологический инстинкт», а катастрофический сбой системы, варварство, которому просто нет места в XXI веке. А ведь именно это и есть идеальная психологическая почва для принципа неагрессии! НАП не может победить там, где немало кто готов выстрелить первым. НАП побеждает там, где люди внутренне согласились с тем, что инициирование насилия – это абсолютное социальное табу.

Так что, возможно, нам стоит перестать идеализировать ковбоев и присмотреться к условным шведам или норвежцам. Да, им ещё предстоит немало чего объяснить, например, что высокие налоги – это тоже форма скрытого, системного насилия. Но убедить в этом мирного бюргера, не приемлющего агрессию в принципе, может оказаться гораздо проще, чем переубедить сторонника превентивных бомбардировок во имя величия.

Тут можно увидеть иронию: «американское» либертарианство застряло в стране, чей культурный код ему сопротивляется. А там, где либертарианцы привыкли видеть «социализм», базовая предпосылка их философии в форме «люди не обязаны быть насильниками» уже принята как здравый смысл. Может, пора перестать биться головой о стену и посмотреть туда, где дверь приоткрыта?

Волюнтарист, Битарх

Хочешь закрыть границы? Начни со своего двора!

Мы частенько можем наблюдать эпичную битву жабы с гадюкой. С одной стороны – консерваторы, которые в ужасе от того, что их уютный район превращается в маленькое гетто с чуждой культурой, громкой музыкой и непонятными обычаями. Они бегут к стационарному бандиту и требуют запретов, депортаций и стену на границе. С другой стороны – леволибералы, которые приглашают весь мир к себе, начисто игнорируя несогласие налогоплательщиков оплачивать банкет социалки для всех желающих. А мы, либертарианцы, стоим посередине и ловим гнилые помидоры с обеих сторон. Потому что мы за свободу перемещения (госграницы – зло), но против того, чтобы государство навязывало нам соседей.

Почему мы все ругаемся по вопросу миграции? Проблема «понаехавших» существует только там, где есть «общественное пространство» – то есть ничьё. Улицы, парки, площади в обычных городах принадлежат государству. А значит чиновник решает, кто там ходит. И ему, честно говоря, плевать на ваш комфорт, пока это не угрожает его креслу. В итоге обычные люди бесятся, так как они не могут просто не пустить кого-то в свой двор. Единственный их рычаг – умолять Левиафана ввести визы и закрыть границы всей страны. Это как ампутировать ногу, чтобы вылечить мозоль – глупо, жестоко и неэффективно.

Как же решить данную проблему? Ответ, как всегда, кроется в частной собственности – это закрытые посёлки («gated communities»). Представьте: вы живёте не в «городе N», а в закрытом посёлке. У вас есть контракт. В контракте прописаны правила. Вы и ваши соседи – акционеры своего района. Вы нанимаете охрану. И случается чудо! Вы сами решаете, кто заходит на вашу территорию. Вам не нужно, чтобы государство ставило автоматчиков на границе страны. Вам достаточно одного вежливого охранника на КПП вашего поселка.

Это называется дискриминация, то самое страшное слово. Но в либертарианстве частная дискриминация (выбор, с кем общаться, а с кем нет) – это святое право собственника. И давайте посмотрим на некоторые мировые практики подобного.

В США это классика. Вспомните Флориду или Калифорнию. Огромные территории, управляемые HOA (ассоциациями домовладельцев). Это по сути мини-страны, основанные на контракте. В таких местах как The Villages (Флорида) уровень преступности стремится к нулю. Там нет «случайных» людей. При этом никто не запрещает нанимать садовников-иммигрантов. Просто они заходят работать, а не устанавливать свои порядки на детской площадке. Это симбиоз: рынок труда работает, а культурный код жителей защищён забором, а не федеральным законом.

Или вот Бразилия. В Сан-Паулу есть район Alphaville. Это буквально город в городе. Свои школы, свои офисы, свои дороги. Вокруг – высокий уровень уличной преступности, внутри – тишь да гладь. Жители этого района не требуют закрыть границы Бразилии, они просто закрыли границы своего квартала. И это безумно эффективно!

А что в России? Даже тут уже есть стихийный Анкапистан для богатых. Посмотрите на Подмосковье – коттеджные поселки «Миллениум Парк», «Агаларов Эстейт» или варианты попроще. Это и есть реализация либертарианской мечты в миниатюре (с поправкой на российские реалии, конечно).

Как в таких местах решается «миграционный вопрос»? Въезд только по пропускам, поэтому никакой «нежелательный элемент» просто так не зайдет посидеть на лавочке. При этом есть трудовая миграция, которая приветствуется. Жители с удовольствием нанимают мигрантов для стройки, уборки, ухода за газоном. Но они не избавлены от ответственности. Если рабочий, которого нанял сосед, начнёт буянить, его штрафует администрация посёлка, а рабочего выдворяет ЧОП. Быстро, без судов и следствия, чисто по условиям договора проживания.

И заметьте: жителям этих поселков абсолютно фиолетово на вещи типа введения новой миграционной политики на 2026-2030 годы, с биометрией и прочими средствами отслеживания мигрантов. У них свои правила, которые работают лучше. Они создали безопасную среду без необходимости сажать кого-то в тюрьму за отсутствие справки!

Волюнтарист, Битарх

Почему бумажки с правами человека больше не работают и как снова заставить их уважать

Недавно вышел ролик Максима Каца про Давос и закат «долгого мира». И знаете, там прозвучала мысль, от которой у любого нормального человека (и особенно либертарианца) начинают шевелиться волосы. Конечно же, Максим не является нашим союзником по своим политическим взглядам, но всё же умеет хорошо разбирать актуальные проблемы, а потому мы будем учитывать его рассуждения. Ведь он справедливо замечает: то, что мы называем «правами человека» – это, по сути, системный баг, аномалия.

Свой ролик он начинает с указания на то, что война уже давно как не является просто бойней между солдатами – научно-технический прогресс дошёл до того момента, когда стало возможным стирание целых городов с лица Земли. Идея, что человечество может просто самоуничтожиться в результате ещё одной войны, перестала быть фантастической и приняла форму реального риска. Политические элиты, видевшие Вторую мировую, поняли: ещё один раунд мы не вывезем. Ответом было создание так называемого «международного права» и концепции «прав человека», просто чтобы не сдохнуть. Это был, по сути, глобальный договор о ненападении, подписанный дрожащей рукой под дулом пистолета у виска.

Конечно, по большей мере международное право является лишь «фикцией», но в определённой степени государства всё же готовы хотя бы от части играть по установленным правилам и соблюдать ограничения, а потому эта фикция вполне себе полезна. Политикам, разумеется, плевать на жизни обычных людей и гуманистические идеалы, но за свою шкуру они всё же боятся, а потому не станут уж совсем перегибать палку. По крайней мере это работало так до недавнего времени…

Но что изменилось? К власти пришло поколение политиков, которое лично не видело бедствий и не чувствовало на себе угрозы войны. Они уже не так сильно боятся некого взаимного гарантированного уничтожения (MAD) и других сценариев «доктрины сдерживания». Для них всё подобное – просто абстракция из исторических учебников. А потому и их мотивация соблюдать ранее оговорённую прошлым поколением политиков «фикцию» существенно снизилась. В итоге миру снова угрожает состояние войны всех против всех.

Однако несмотря на эти рассуждения, всё же может оставаться вопрос того, насколько реальной является угроза самоуничтожения человечества с технической точки зрения. Кто-то сразу подумает о ядерных боеголовках, но их не так уж много и находятся они в руках очень ограниченного числа лиц (хотя и они могут отбросить человечество на много десятилетий назад). Впрочем, сейчас технологии зашли ещё дальше. Например, в ближайшем десятилетии мы вполне можем ожидать появление массовых, простых и очень дешёвых в производстве боевых дронов, которые будут иметь автономное управление на основе ИИ и смогут поражать любых «неугодных» людей, включая политиков, используя распознавание лиц, а глушение сигнала окажется неэффективным из-за отсутствия канала связи с оператором. Ещё одна угроза – создание смертоносных и очень заразных искусственных патогенов с целью применения в качестве биологического оружия массового поражения. Биотехнологии уже сейчас довольно продвинуты и дешёвы, чтобы такое было достижимым даже для небольших групп людей, преследующих насильственные политические цели.

В таких условиях в мейнстримовую повестку не просто вернётся значимость универсальных прав человека, гуманизма и идей о недопустимости насилия, а перестанут быть маргинальными и более радикальные способы предотвращения глобальной катастрофы. Идеи наподобие усиления механизма ингибирования насилия и даже морального улучшения людей с помощью биомедицинских технологий (биоусиление морали) уже не будут восприниматься как что-то невозможное или нежелательное для реальной жизни. Развитие этого направлении становится необходимостью для долгосрочного искоренения насильственных угроз как в личной, так и общественной жизни. Иначе, как отмечают исследователи, нас ждёт либо глобальный тоталитаризм с 24/7 слежкой за каждым, либо вовсе уничтожение цивилизации и даже всего человечества.

Не ИИ — пост написан людьми!

Заметки о децентрализации, часть 2. Биткоин.

Сфера криптовалют — хорошая иллюстрация упомянутого в предыдущей заметке динамического равновесия между централизацией и децентрализацией.

Биткоин, первая из криптовалют, создан в качестве максимально децентрализованных денег, и призван служить цифровым кэшем. Но Биткоин это не просто монета, а монета со встроенной платёжной системой. Для того, чтобы простые пользователи могли передавать друг другу биткоины, нужны как минимум 1) узлы сети, соблюдающие совместимые правила верификации транзакций, 2) майнеры, добавляющие блоки с транзакциями в блокчейн, и 3) кошельки, позволяющие подписывать транзакции. Вообще говоря, эти функции можно объединить: каждый узел может майнить, и каждый пользователь может использовать в качестве кошелька приложение для полного узла с функцией майнинга. По такому принципу работает Монеро, и в целом справляется, обеспечивая очень высокий уровень децентрализации, однако Биткоин призван в будущем стать мировыми деньгами, ему нужен очень высокий сетевой эффект, а значит, необходим крайне низкий порог входа, чтобы его мог использовать буквально кто угодно, как с точки зрения необходимого уровня технических знаний, так и с точки зрения стоимости и компактности необходимого оборудования.

С этой целью вокруг Биткоина выросла целая экосистема сущностей, увеличивающих удобство его использования: биржи, обменники, номинированные в биткоине банковские карты, надстройки для программирования смарт-контрактов, сервисы кредитования в стейблах под залог битка, токенизированные биткоины на иных блокчейнах, протоколы анонимизации транзакций, протоколы для микроплатежей и много ещё всякого. Большая часть этих сущностей уже требует доверенного посредника, то есть более централизованная, чем чистый Биткоин. Однако вся эта пёстрая сложность обеспечивает богатый выбор вариантов использования битка под самые разные запросы. Многие из этих сервисов окажутся невостребованными, и их разработчики закроют свои проекты. Многие соскамятся, и их разработчики более или менее безнаказанно утекут с деньгами пользователей. Многие будут взломаны, и с деньгами пользователей утекут взломщики (а разработчиков будут подозревать в аффиляции со взломщиками). Но это обычный процесс конкуренции, которая и обеспечивает прогресс в уровне принятия Биткоина массами пользователей. Лишь бы базовый протокол устоял. Но он вроде стоит, и с каждым годом линди-эффект Биткоина всё мощнее.

Опять же, когда к Биткоину выдвигаются претензии на предмет того, что он неудобен для какой-то задачи, немедленно оказывается, что есть целый букет других криптовалют, которые заточены именно под эту задачу. Вот вам крипта для смарт-контрактов, вот вам крипта для токеномики, вот вам с быстрыми транзакциями, вот с дешёвыми, вот с анонимными, вот для хранения в блокчейне данных, вот с откатываемыми операциями и возможностью заморозки аккаунтов — и так далее. Разумеется, каждая такая криптовалюта это компромисс. Многие недостаточно децентрализованы, многие недостаточно безопасны, есть с безумно огромным блокчейном, есть с безумно дорогими транзакциями — но никто уже, похоже, и не надеется, что нечто универсальное, превосходящее конкурентов вообще по всем мыслимым параметрам, вообще возможно. Это рыночек, и то, как он решает проблемы, часто вводит в ступор сторонников тщательного планирования и управляемого развития.

Подобно тому, как идея, что контент может создаваться не создателями сайтов, а их пользователями, породила веб2, идея о том, что в интернете могут децентрализованно передаваться не только контент, но и ценности, породила веб3. Однако есть альтернативное видение того, чем именно должен стать веб3, и я надеюсь посвятить этому следующую заметку.