SperryUNIVAC

Соломенные теории

Как известно, классические экономисты заблуждались практически во всем, в чем могли, четко видя одни конкретные моменты (бесчеловечную и чудовищную рабскую эксплуатацию рабочих, как Маркс, или несомненную пользу свободной торговли для Англии конца XVIII в., как Смит) и оставаясь глухими и слепыми ко всему, кроме них. Поскольку же их теории были целиком выстроены на фундаменте, считавшемся ими монолитным, базовым и вечным, но отражавшим лишь крайне узкий взгляд на мир, то, подобно флюсу, как говорил Козьма Прутков, их полнота была односторонней. Смит в упор не замечал современных ему (и многократно описанных) экономических практик примитивных народов, целиком и полностью расходящихся с его фантастической гипотезой о происхождении денег, не замечал он и того, что его любимая свободная торговля работала крайне односторонне: сначала британцы жесточайшим протекционизмом добились колоссального промышленного роста, а уже только затем стали навязывать силой оружия всем прочим странам одностороннюю же свободную торговлю, работавшую крайне избирательно («покупайте то, что нам выгоднее всего производить и вам впаривать, а если не желаете — мы уже плывем вас бомбить»). Неудивительно, что в итоге на Марксе выросло поколение стандартных «соломенных марксистов», бездумно повторяющих его тейки даже тогда, когда они во многом утратили смысл, а для противостояния им выросло поколение таких же «соломенных либертарианцев» типа Мизеса, Хайека и их наследников, повторяющих, как попугаи, максимы Адама Смита, которые были ложными еще при его жизни.

Основой их тезисов, господом богом, аксиомой и теоремой стал Господин Свободный Рынок. Наиболее простым (да, мы не будем усложнять сверх необходимого, ведь нашей задачей стоит описать наивное, даже немного карикатурное понимание проблемы, свойственное «соломенному либертарианцу») образом эта идея формулируется так. Не существует форм хозяйствования, более оптимальных и приводящих к превосходящему развитию, нежели Свободный Рынок; не существует форм хозяйствования, дающих худший результат, нежели вмешательство государства в Свободный Рынок. Доказательство? «Соломенные марксисты» из СССР провели его за нас, равно как и блистательные капиталисты США, Японии, Южной Кореи, Тайваня и прочих развитых стран. Совки за 70 лет развалили собственную экономику Госпланом, который оказался не в состоянии наладить регулярный выпуск туалетной бумаги, тогда как все эти американские и азиатские тигры благодаря Свободному Рынку и капитализму в это же время наладили выпуск мэйнфреймов и смартфонов. Шах и мат, комми!

Поспорить с тем, что Советы провалили все, что можно было провалить, включая собственную империю, довольно сложно, равно как и с тем, что вначале Британия, потом США, потом Западная Европа, потом некоммунистические азиаты (типа Тайваня, Южной Кореи, Малайзии и прочих Филиппин), а под конец и коммунистические азиаты (те из них, кто, как КНР и Вьетнам, мудро отринули коммунизм на деле и оставили его только в лозунгах) добились превосходящего любые прогнозы невероятного роста экономики. Только вот так ли все было на самом деле? Опять-таки, в провале СССР никто не усомнится, просто посмотрев на глобус, а вот благодаря чему последовательно поднялись все более удачливые регионы? На самом деле, никаким Свободным Рынком там никогда и не пахло. Эту историю можно разделить на множество этапов. Британский протекционизм и британский государственный Royal Navy, два столетия служивший открывашкой тех рынков, которые англичанам надо было открыть, и щитом тех, которые надо было закрыть; Кремниевая долина, возникшая как государственное объединение крупных военных подрядчиков и существующая во многом в том же статусе до сих пор; американские акулы монополий, Теодор Вейл, Томас Уотсон-старший и другие, строившие гигантские вертикально интегрированные госкорпорации; вообще вся американская промышленность и НИОКР Холодной войны, бывшие лишь придатком государственного ВПК; японские дзайбацу, плавно перетекшие в кэйрэцу, поддерживаемые аж двумя правительствами, своим собственным и американским (и рухнувшие, лишившись одной ноги — той, что росла из США); Тайвань, вообще от и до бывший военным протекторатом и практически техноколонией Америки; современные ИИ-монстры от Anthropic до Palantir, увязшие, как в смоле, в военных контрактах, и т.д. и т.п.

Каждая из этих глав по-своему поучительна, и, возможно, когда-нибудь я расскажу их все, обнажив масштабы величайшего строительства государственного корпоративного социализма в истории, который, в отличие от убогого и смешного советского проекта, делался настоящими профи и оттого пришел к успеху. Сегодня я коснусь только одной страны (зато детально), о которой подробной информации у среднего человека примерно столько же, сколько о любых других далеких азиатах, — Южной Кореи. Буквально на днях ее SK Hynix стала самой дорогой компанией страны (до этого лидерство 26 лет подряд удерживал, разумеется, Samsung) и заодно перешагнула триллионную капитализацию. Упомянутый Samsung в клуб триллионеров вошел месяц назад, причем из компаний, достигших заветной оценки $10¹², всего три азиатских: тайваньский TSMC и южнокорейские Samsung и SK Hynix. Более того, корейская сладкая парочка контролирует 60% мирового рынка ОЗУ и более 80% мирового рынка высокопроизводительной ОЗУ типа HBM (High Bandwidth Memory), изобретенной, собственно, Hynix пополам с AMD. Это единственный выживший в яростной борьбе мировой стандарт 3D-упаковки ОЗУ, пригодный для ИИ-ускорителей. Забавно то, что его альтернатива — архитектура HMC (Hybrid Memory Cube), созданная… теми же корейцами, только из Samsung, официально умерла еще в 2018 г., несмотря на то, что ее отчаянно пытались развивать аж пять американских топовых корпораций: Micron Technology, Hewlett-Packard, Microsoft, Altera, Xilinx и международный консорциум ARM. Иная альтернатива, продвигаемая, казалось бы, всемогущей Intel (напополам с теми же Micron Technology, которые вообще продули практически весь мировой рынок памяти азиатам, занимая на нем, в итоге, около 15%), — MCDRAM (Multi-Channel DRAM) для суперпроцессоров Intel Xeon Phi — померла вместе с Xeon Phi в начале того же 2018 г., а SK Hynix же процветает и собирается продолжать. Ну и самое интересное — в южнокорейских компаниях столько же свободного рынка, сколько в Ким Чен Ыне. Просто социализм бывает разный, как и Госплан, и вот об этом мы и поговорим.

Восхождение японского солнца

Чтобы понять Корею, для начала нам придется немного понять их патрона на протяжении полувека — то есть Японскую империю, так что в итоге мы получаем два по цене одного: о дзайбацу, их эволюции и методах ведения бизнеса поговорить тоже придется. Вообще Япония является поистине бриллиантом для любого, кто изучает рождение и смерть государств и их мощи. В 1869 г. закончилась война Босин, император настоял на том, что страна должна порвать с ветхим традиционализмом и войти в XX век державой, с технологической точки зрения не уступающей Европе и США. До этого времени 90% жителей Японских островов ничем особо не выделялись на фоне прочих азиатов, от индусов до китайцев. Аграрные, технологически отсталые, имеющие весьма специфический менталитет и особенности мышления, не самые подходящие для инноваций, жившие так уже, считай, тысячу лет и буквально на днях открывшие, что фитильная аркебуза, оказывается, уже не является самым дьявольски разрушительным оружием в истории. Британцы, плотно занимавшиеся промышленным освоением Азии, отмечали, что на тот период японцы, с их точки зрения, ничем не отличались от китайцев: они писали об их лени и крайней недисциплинированности, даже тупости, не позволяющей эффективно использовать даже такие машины, как ткацкий станок (в это время производительность одного ткацкого станка в руках индуса составляла примерно 1/6 производительности типового британского рабочего с таким же станком, китайцы были еще хуже, а японцы — на уровне китайцев). Естественно, это подстегивало шовинистические представления о том, что желтая раса в принципе является ущербной и не способной ни на какие инновации.

Однако в 1895 г. японцы показали Китаю, кто здесь азиат второго сорта, в 1905 г. жестоко отпинали много возомнившую о себе огромную Российскую империю, а 21 августа 1917 г. доклад контр-адмирала Джорджа Балларда, командовавшего морскими силами на Мальте, в Адмиралтейство заканчивался так:

Французские стандарты эффективности ниже британских, однако итальянские стандарты ещё ниже. С японцами всё обстоит иначе. Эсминцы адмирала Сато содержатся в совершенно исправном состоянии и проводят в море столько же времени, сколько и наши корабли. Оно значительно больше, чем у французских и итальянских кораблей любых классов. Более того, японцы совершенно независимы в вопросах командования и снабжения, тогда как французы ничего не станут делать самостоятельно, если эту работу можно переложить на других. Эффективность японцев позволяет их кораблям проводить в море больше времени, чем любому другому британскому союзнику, что увеличивает эффект присутствия японских кораблей на Средиземном море.

Японцы не просто единственные в Азии смогли построить эффективную военную машину — они построили ее на таком уровне, что превзошли белых европейцев и шокировали британцев еще раз, причем сделали это буквально за 40 лет. Такого взлета цивилизации история еще не знала: в 1870 г. Япония ничем не отличалась от пребывающего в чудовищной стагнации Китая (который там и остался еще на следующие сто лет!), а в 1918 г. японские дипломаты прибывали в Европу на кораблях, превосходящих по качеству французские, немецкие и итальянские, и сидели в Версале, решая судьбы мира наравне с великими державами. Еще удивительнее то, что к 1930-м они прокачались настолько, что смогли угрожать гегемонии США на Тихом океане и, хоть по итогам и проиграли, но доставили янки столько неприятностей, сколько не доставлял ни один враг за всю их историю.

Азия, при этом, территория кланов, и проявляется это в невероятном, недоступном пониманию белого человека масштабе. Азиатские кланы — это не просто семья или деревня горцев, это десятки и сотни тысяч человек, существенно выделяющих себя на фоне прочего населения и сохраняющих свою внутреннюю автономность тысячелетиями, фактически государства в государстве. Хрестоматийные японские ведомственные разборки между Императорской армией и Императорским флотом, печально известные по Интербеллуму и ВМВ, не имели прецедентов в мировой истории. Армия и флот были абсолютно независимыми организациями, имевшими все свое собственное: от моделей самолетов до пехоты, и враждовали так, что позавидовали бы немцы с французами. Дело доходило до взаимных покушений и откровенных убийств правительственных чиновников, поддерживающих вражескую фракцию, даже адмирал Ямамото Гомбэй предпочитал жить на борту своего линкора не столько из любви к морю, сколько из веских опасений за свою жизнь. Этот бардак, стоивший Японии победы в войне и несравнимый ни с какими фракционными разборками ни в одной стране, пошел исключительно от азиатской клановости.

Реставрацию Мэйдзи поддержали пять могущественных доменов: княжества Сага (оно же Хидзэн), Тоса, Тёсю, Хиросима и Сацума. Все они называли себя Исин Сиси — «благородные люди» и поддерживали императора и национализм под лозунгом Сонно Дзёи: «Да здравствует император, долой [западных] варваров!». Уже из этого лозунга следует определенное противоречие в их философии, точнее, стандартная разница между идеологией, которой кормят широкие массы, и идеологией для внутреннего употребления. Сёгунат был ловко обвинен в том, что он поддержал Запад при насильственном открытии Японии для торговли посредством пушек коммодора Перри и заключении неравноправного Канагавского договора, вестернизации, пренебрежении расовыми обычаями и культурой и вообще всяческих унижениях. При этом сам император и как минимум два из пяти доменов — Хиросима и Сацума — сами поддерживали вестернизацию изо всех сил, равно как и наитеснейшие отношения с Западом, так как хотели за несколько десятков лет пройти западный путь прогресса, занявший столетия. Ради такого можно было потерпеть и небольшую толику унижений (которые в основном заключались в том, что иностранцы отчего-то не считали японцев потомками богов и не терпели отношения к себе как к животным). После победы Реставрации, к слову, неудобный девиз был тут же заменен на Фукоку Кёхэй: «Богатая страна, сильная армия».

Естественно, в войне между Сёгунатом и императором участвовало множество народа — Северный союз, противники Мэйдзи, состояли вообще из 31 княжества, но большая их часть была мелкой и глобально ни на что не влияла. Неудивительно, что после победы кланы с Юга составили новое правительство и вошли в парламент. Неудивительно также, что после победы снова обострились противоречия между ультранационалистами и технократами, только раскололись уже сами правящие кланы. Наибольшую роль играли Сацума и Тёсю, из которых были набраны восемь из девяти т. н. гэнро (старейшин), неофициальных советников императора, обладавших колоссальной властью и ставших, по сути, новым коллективным сёгуном. Образовался режим, не имеющий аналогов в истории и позже названный хамбацу (буквально «клановые клики») — олигархат Мэйдзи. Сага и Сацума условно относились к технократам, Тёсю и Тоса — к националистам, хотя с течением времени это деление немного размылось и представителей обоих направлений стало можно встретить в каждом клане.

Однако рождение все же было крайне важным всегда. Власть в Imperial Japan Navy целиком принадлежала Сацума — традиционным японским мореходам и пиратам, из которых происходил в т. ч. великий адмирал Того. Ни один человек не мог стать флотским офицером +- выше лейтенанта, не состоя в кровном родстве с Сацума. К Сацума принадлежали и уже упомянутые семьи Того и Ямамото, а также маршал флота Сайго Цугумити. Imperial Japan Army возглавлял клан Тёсю, видными его представителями стали барон Ноги Марэсукэ, генерал Кодама Гэнтаро, маршал армии Ямагата Аритомо и князь Кацура Таро, 6-й премьер-министр Японии. До ПМВ изредка случались исключения в сторону армии, так, во время Русско-японской главнокомандующим Маньчжурской армией был маршал и князь Ояма Ивао из клана Сацума, а командующими Первой и Четвертой армиями были Куроки Тамэмото и Нодзу Митицура, тоже из Сацума, но к Интербеллуму разделение закрепилось жестко. Во флот шли только из Военной академии IJN в Этадзиме, созданной по образцу Королевского военно-морского колледжа в Гринвиче, а в армию — только из Высшей военной академии IJA в Токио, созданной по образцу Прусской военной академии.

Разделение затронуло не только армию и флот, например, ключевые посты в японской полиции занимал клан Сацума: с 1874 по 1901 г. из 14 главных и генеральных инспекторов 12 принадлежали к Сацума и 2 — к клану Тоса. Вообще одной из причин создания военной полиции стало стремление Тоса ограничить власть Сацума в столичной полиции, в итоге был создан целый параллельный департамент. Так возникли так называемые гунбацу («военные фракции»). Флот и армия не могли договориться между собой ни о чем, из императора арбитр был так себе, а на гражданское правительство они дружно плевали. Так японцы умудрились полностью зевнуть концепцию межконтинентального бомбардировщика, банально потому, что главный ее создатель, Тикухэй Накадзима, передовой японский инженер и бизнесмен, еще в 1917 г. создавший первую самолетную компанию в стране, Японский научно-исследовательский авиационный институт, не был Сацума или Тёсю и не пользовался поддержкой ни армии, ни флота. Он родился в префектуре Гумма, провинции Кодзукэ, в семье обычного фермера. Из-за этого он в принципе не мог пойти ни в Этадзиму, ни в Токио, закончил всего лишь нейтральную Императорскую военно-инженерную академию в Йокосуке и дослужился только до флотского лейтенанта. Так как он не принадлежал по рождению ни к армейским кланам, ни к морским, на него даже не обращали внимания. Накадзима тщетно пытался продвинуть третий род войск — ВВС, но, разумеется, ничего не получилось (хотя самолеты отдельно для флота и армии он таки выпускал, например флотский палубный торпедоносец Nakajima B5N Kate или армейские истребители Nakajima Ki-43 Hayabusa и Nakajima Ki-84 Hayate).

Кланы влияли даже на то, как в целом с концептуальной точки зрения Япония собиралась воевать и с кем. Морские были экстравертами, осознающими западные технологические ценности и тесно общающимися с коллегами из Британии, США и Германии. Кроме того, их экспансия была направлена преимущественно на Восток, в азиатские колонии, для захвата нефти, железа и прочих промышленных ресурсов. Сами по себе они были куда меньшими людоедами, нежели Императорская армия, неслучайно после войны только три вице-адмирала были повешены (и то за казни нескольких десятков военнопленных США и Британии, а не за более страшные грехи). Главным противником флот видел Англию и США. Пополнение они брали из крупных городов, предпочитали людей либерального и интеллектуального склада ума. Кроме того, IJN была в количественном отношении небольшой и очень элитной службой, которая набирала рекрутов (особенно офицеров) из высших слоев общества. Естественно, были и исключения, например, вице-адмирал (посмертно) Сандзи Ивабути (происходил, что характерно, с Хонсю, а не с Кюсю), маньяк, отказавшийся в 1945 г. сдаваться янки в Маниле и с 16 тыс. матросов и морских пехотинцев сопротивлявшийся им до упора. В процессе войска по его приказу уничтожили около 100 тыс. мирного населения и погибли практически в полном составе, а сам психопат подорвал себя гранатой в конце американского штурма, но такие исключения были редки.

Идеологией армейских кланов и, соответственно, Императорской армии был радикальный эзотерический фашизм: вера в величие духа, а не величие машин, презрение к Западу, прогрессу, экономике и технике. Большая часть типовых армейских офицеров была сумасшедшими фанатиками, выходцами из нижних и наименее образованных слоев, преимущественно сельского населения, подвергшимися жесткой индоктринации и готовыми ради величия расы всадить нож в живот врага, друга или даже свой собственный. Их естественными врагами были Китай и СССР, а взоры были обращены на Запад. Многие из младших армейских чинов происходили из меньших кланов войны Босин, поддержавших сёгунат. IJA была очень многочисленной и (особенно Квантунская армия в Маньчжурии, прославившаяся немыслимыми зверствами по отношению к населению) принимала рекрутов из низших слоев общества и даже из криминала. Большая часть высшего армейского руководства после капитуляции Японии покончила с собой или была вздернута (шесть генералов, включая премьер-министра) за свои чудовищные преступления.

Клики и кланы

Совершенно аналогично дело обстояло и в японской промышленности. Самым главным приобретением Кореи в плане менеджмента стала концепция дзайбацу (буквально «клика богачей», по-корейски «чеболь»). Дзайбацу — это специфически азиатская форма ведения бизнеса, мегакорпорация, строящаяся вокруг какого-либо банка, принадлежащего конкретному клану и контролирующая почти неограниченные ресурсы (и, естественно, пользующаяся полнейшей государственной поддержкой). Японцы — люди порядка и организации, и они еще с эпохи Мэйдзи, когда к ним проникла сама западная концепция бизнеса, решили, что даже конкуренция и корпоративные войны должны быть организованными как положено. В итоге почти вся промышленность страны была сосредоточена вокруг четырех великих кланов: Мицубиси, Мицуи, Сумитомо и Ясуда, занимавшихся абсолютно всем: от строительства суперлинкора IJN Yamato до производства стиральных машин и метамфетамина для солдатской бодрости. После ВМВ эта концепция, кстати, не особо изменилась, разве что клан Ясуда был уничтожен американцами, а название принципа поменяли на кэйрэцу (буквально «иерархия»).

Хорошая кэйрэцу объединяет в себе практически все: от отделов добычи ресурсов (типа нефти) до отделов, производящих всевозможные товары самого широкого профиля (буквально от бытовых компьютеров до боевых кораблей), включает также инвестиционные отделы, отделы недвижимости (да, они, например, еще и дома строят), банковские структуры и прочее. Кэйрэцу является государством в государстве, конкурируя лишь с такими же годзиллообразными исполинами. Группируются они, как правило, до сих пор вокруг какого-либо могущественного банка и, в отличие от довоенных дзайбацу, являются более гибкими конструкциями, состоящими из множества тесно связанных между собой компаний (дзайбацу же контролировались одной семьей, в традициях феодального управления). Например, Mitsubishi построена вокруг одноименного банка Mitsubishi UFJ Bank и включает более 20 подразделений, от морских перевозок (Nippon Yusen) и риелторских контор (Mitsubishi Estate) до производства продуктов питания (Kirin Holdings), стекла (Asahi Glass) и бумаги (Mitsubishi Paper Mills Ltd.), химической промышленности (Nippon Synthetic Chemical Industries), тяжелого машиностроения (Mitsubishi Heavy Industries), добычи нефти (Nippon Oil), ядерной энергетики (Mitsubishi Nuclear Fuel) и электроники (Nikon, Mitsubishi Electric). При этом японские гиганты никогда не были склонны враждовать между собой, наоборот, часто они взаимно вкладывались в акции друг друга, приберегая вражду для западных варваров. Такая политика даже получила ироничное название Japan Inc. — вся страна была огромной фракталоподобной корпорацией.

Естественно, сжатый кулак бьет сильнее пятерни, и традиционным западным компаниям (даже настолько огромным и интегрированным, как IBM) было крайне сложно противостоять японским монстрам. Еще одной особенностью было то, что за каждой кэйрэцу стояли государственные чиновники — каждая мегакорпорация имела свою фракцию в правительстве, по уровню взаимосвязей несравнимую ни с какими лоббистами в США, обеспечивающими ей режим наибольшего благоприятствования. Понятно, что все они поголовно имели и более низкие связи, в т. ч. с якудза (что в силу японского менталитета не является чем-то отвратительным). Японская корпоративная культура предусматривает безоговорочное подчинение, пожизненный наем, бесчеловечные добровольные переработки и во многом опирается на понятия сохранения лица и чести, что приводило к тому, что каждый, попавший в кэйрэцу, становился крошечной шестеренкой в огромном слаженном механизме. При этом плюшки тоже были значительными: почет и уважение в обществе, стабильно высокая зарплата и полная защита от увольнений. Попасть в кэйрэцу очень трудно, по традиции, только выпускники тридцати лучших японских университетов имеют на это шанс, пройдя жесточайший конкурсный отбор, зато вылететь оттуда после этого практически нереально (разве что в результате какого-то запредельного этического скандала). Кэйрэцу — это семья, а семья — это на всю жизнь. Соответственно, от всех сотрудников ожидается, что к проблемам кэйрэцу они будут относиться как к проблемам в своей семье, и для японцев это реально работало.

Первоначальные инвестиции во все без исключения кэйрэцу вливало государство, причем довольно хитрым способом. Исторически сложилось так, что почтовая служба в Японии оказывала банковские услуги населению. Из-за законодательных ограничений других возможностей у японцев не было, и все свои лишние копейки они несли в почтовые конторы. Государственной системы пенсионного обеспечения в Японии долгое время не было, а корпоративные пенсии были мизерными, поэтому японцы всеми силами стремились повысить уровень частных сбережений. В результате уровень жизни их был не очень высоким (тесные квартиры, рядовая мебель, зачастую отсутствие отопления), но при этом на счетах скапливались солидные суммы. Почта выплачивала вкладчикам мизерные проценты, так что могла спокойно распоряжаться огромным объемом денег, снятых со всей страны. Как мы помним, почта — это государство, а государство — это кэйрэцу со своими внутренними банками. Как только в 1970-е годы США отпустили, наконец, Японию в свободное экономическое плавание, государство как не в себя начало инвестировать эти собранные деньги в корпоративные банки под такие же сверхнизкие проценты. Капитал нигде не был так дешев, как в Японии 1975/85 гг. Если американские компании в 70-х годах XX в. брали кредиты под проценты, выражавшиеся двузначными числами, их японские коллеги получали займы лишь за незначительную часть подобных сумм, что делало их невероятно эффективными и позволило вливать миллиарды в самые передовые разработки в мире, не особенно заботясь об их немедленной окупаемости.

Дополнительным бонусом послужило то, что Япония, волей США, была навсегда свободна от бича Холодной войны развитых стран — тотального доминирования ВПК. Янки, англичане, французы и СССР вливали в оружие деньги непредставимых масштабов, доходя до 15% ВВП. Японии же иметь передовые наступательные вооружения и вообще развитую армию (как и участвовать в гонке вооружений) было запрещено Конституцией, их гарантом безопасности выступали американские военные базы в стране. В итоге все невероятное бабло, которое американцы и Советы сливали в никуда — либо в десятки тысяч танков и сотни ядерных боеголовок, либо в шизотехнические военные проекты типа North American XB-70 Valkyrie или загоризонтной РЛС «Дуга», — японцы вливали в развитие гражданских технологий (аналогично, к слову, поступали ФРГ, хотя с запретом армии у них было чуть помягче). Кроме того, японцы, хоть и пожили в оккупации, дураками не были и с США старались поддерживать максимально тесные отношения, особенно коммерческие (хотя не то чтобы у них был особый выбор, с учетом военных баз на территории страны). При этом сотрудничества страстно желали и сами американцы — им был нужен верный и надежный плацдарм на Востоке, который гарантированно не обратится к коммунизму и поможет противостоять КНР, СССР, Северной Корее, стремительно краснеющему Вьетнаму, Лаосу, Камбодже — да всему Индокитаю в общем-то.

Ради того, чтобы Япония (бывшая таки наиболее технологически развитой и сильной на тот момент страной региона) не вздумала повернуться лицом к Советам, янки были готовы отнестись к прежде заклятому врагу максимально любезно и вежливо и завалить их бесплатно любыми технологиями на выбор. Левое движение в послевоенной Японии притом было крайне сильно — японские коммунисты по очевидным причинам ненавидели как своих правых милитаристов, втянувших их в войну, кончившуюся кошмарным разгромом, так и американских капиталистов-оккупантов и спорили меж собой только об одном — выбрать маоизм или более умеренный советский социализм. Янки равно пугали оба варианта, и для их купирования Японию надо было в кратчайшие сроки поднять из руин, накормить, одеть, отряхнуть и ввести в приличное, то есть западно-капиталистическое, общество. Торговые издания, такие как журнал «Electronics», от которых можно было ожидать, что они встанут на сторону американских компаний, вместо этого отмечали: «Если Япония не сможет вступить в здоровые торговые отношения с Западным полушарием и Европой, она будет искать экономической поддержки в другом месте, например в коммунистическом Китае или Советском Союзе».

«Японский народ с его историей не будет довольствоваться производством транзисторных радиоприемников», — вторил им президент Никсон. Из опасения, что Япония станет красной, американцы закрывали глаза практически на все, что она творила: жесткое ограничение американской конкуренции и протекционизм на внутренних рынках, беспощадный демпинг с занижением курса йены, чтобы продавать подешевле, инвазию в Юго-Восточную Азию (заводы NEC, Fujitsu и прочих открывались повсеместно, от Гонконга до Индонезии, через дорогу от американских) и, самое главное, американцы почти безвозмездно передали им кучу патентов и закрыли глаза на их свободное использование. При этом внутри рынка США сами американские компании были готовы буквально растерзать друг друга при малейшем намеке на то, что конкурент сделал что-то похожее на их продукцию, к европейцам они относились еще хуже. С японцами все было совершенно иначе, самым известным примером является покупка компанией Toyo Rayon, входившей в состав кэйрэцу Mitsui, патента на изготовление нейлона у американского химического концерна DuPont. На разработку полимерного материала, из которого можно было производить красивые, тонкие и прочные женские колготки, щетину для зубных щеток, ткань для спортивной одежды, парашюты и многое другое, у американских ученых ушло более десяти лет и $25 млн. Японцы заплатили за патент $7,5 млн. и получили выручку от продажи нового материала в размере почти $100 млн. В итоге к 1985 г. японцы захватили более 50% мирового рынка автомобилей (и 24% американского), и так было в любой области: от холодильников до мэйнфреймов. В области же микроэлектроники MITI (Министерство торговли и промышленности) жестко выкручивало янки руки, добиваясь того, чтобы технологические цепочки были переданы от них в Японию, но при этом сами американские производители чипов туда попасть не могли.

Fairchild и TI пытались основать производства в Японии ещё в начале 60-х, но наткнулись на жёсткое сопротивление. В 1962 г. MITI запретило Fairchild инвестировать в уже купленную в Японии фабрику, и неопытный Роберт Нойс (один из основных отцов микросхемы) попытался выйти на японский рынок через корпорацию NEC. В 1963 г. руководство NEC, якобы действуя под давлением правительства Японии, добилось от Fairchild исключительно выгодных условий лицензирования, впоследствии закрывших Fairchild возможность самостоятельно торговать на японском рынке. Только после заключения сделки Нойс узнал, что президент NEC по совместительству председательствовал в комитете MITI, который блокировал сделки Fairchild. TI попыталась основать производство в Японии в 1963 г., уже имея отрицательный опыт переговоров с NEC и Sony. MITI в течение двух лет отказывалось дать определённый ответ на заявку TI (при этом вовсю воруя их микросхемы и выпуская у себя без лицензии), и в 1965 г. США нанесли ответный удар, угрожая японцам эмбарго на ввоз электронной техники, нарушавшей патенты TI, и для начала забанили Sony и Sharp. MITI осознало угрозу и начало думать, как бы им провести белых варваров. В итоге они соорудили многоходовочку: настояли на разрыве уже намечавшейся сделки между TI и Mitsubishi (владельцем Sharp) и убедили Акио Мориту (основателя Sony) заключить сделку с TI «в интересах будущего японской промышленности». Соглашение было крайне невыгодно для TI, и в течение почти двадцати лет японские компании выпускали клонированные микросхемы, не платя лицензионных отчислений.

Бич несовершенства

В качестве вишенки на торте, с середины 1970-х сами американцы, наоборот, позволили Японии отвязать курс иены от доллара и открыли для них величайшую драгоценность — бездонный американский рынок. В 1960-е, прозванные «алмазными», Япония уже завершила восстановление и реструктуризацию после войны, собрала все силы и была готова к рывку. Особенностью японского капитализма стало то, что первоначальные инвестиции кэйрэцу получали не посредством IPO, как на Западе (что предъявляло к компаниям жесткие требования по эффективности и отчетности), а посредством кредитов от банков (с минимальным процентом), которые, в свою очередь, кредитовались у государства (тоже под минимальный процент, с почтовых накоплений граждан). Настоящего рынка не существовало. Деньги не экономились, а главным критерием кредитования были взаимоотношения. В результате в стране было выдано много невозвратных кредитов, причем японцев это сильно не беспокоило — все верили всем на слово, ибо честь и лицо. Даже если кто-то просрочил кредит — не позорить же уважаемого человека и не тыкать в это прилюдно, а то еще сэппуку сделает. Вместо этого дадим ему еще перекредитоваться, он же обещал, значит, точно отдаст. Однажды. Кроме того, многие японские корпорации практиковали изобретение, известное как «цайтек», при котором спекулятивная прибыль и прирост капитала отражались как доход в корпоративной финансовой отчетности, что позволяло фирмам занимать под низкий процент. Прибыль компаний была искусственная, но котировки их акций росли.

В советах директоров кэйрэцу заседали те же банкиры, что давали им деньги, и чиновники, что давали деньги банкирам. Кредиты записывались в прибыли, акции показывали невероятный рост, а о реальной прибыли никто особо не беспокоился — есть же бездонный американский рынок, он сожрет что угодно, и так будет вечность, успеем еще отполировать до идеала продукт. Многие самые лучшие японские разработки в области аудио-, видеотехники и компьютеров требовали вложений в миллиарды, при этом в итоге выпускались мизерными тиражами и даже не отбивали разработку, не говоря уже о прибыли. Взять хотя бы целые семейства акустических систем разных торговых марок — Pioneer, Onkyo, Coral, Technics, Yamaha, Sansui, Hitachi, Sony, Kenwood, Diatone: квадратные сотовые диффузоры, бор и бериллий, сложно разнесенные в 3D излучатели — и все это не спеша, годами рассчитывалось на мэйнфреймах, моделировалось учеными-физиками в собственных лабораториях, тестировалось в безэховых камерах, под это строились целые новые производства с техпроцессами, не имевшими равных в мире. В итоге оно занимало первые места на всех выставках технических достижений, Япония стояла на последнем месте по показателю доходности акционерного капитала среди развитых стран — и всех все совершенно устраивало! При этом только на Matsushita Electric Industrial Co. Ltd. (подразделение электроники кэйрэцу Matsushita, именно они выпускали бренды Panasonic и Technics) на конец 1976 г. работало 103000 сотрудников, ему принадлежали 126 фабрик и заводов на территории Японии, 15 лабораторий, где трудились 8500 инженеров и ученых, суммарно имеющих 44000 патентов.

Несмотря на это, страна устойчиво демонстрировала высокие темпы экономического роста. Это объяснялось структурой ее экономики, ибо японцы развивались за счет экспорта. Внутренний рынок был ничтожен — позволить себе колонки с бериллиевыми диффузорами могли лишь несколько тысяч человек из многомиллионного населения страны, да и то они не спешили это делать. Виной всему воспитывавшаяся столетиями японская скромность (сродни знаменитой скандинавской) и мироощущение, противоположное американскому: выставлять свое богатство напоказ считалось верхом бесстыдства в чрезвычайно ритуализованном японском обществе. Люди же попроще, не озабоченные такими проблемами, просто не могли себе позволить все это пиршество технологий. Например, топовый набор аудиокомпонентов Technics: колонки SB-10000, усилитель SE-10000, предусилитель SU-10000, винил SL-1000, ленточный магнитофон RS-1800 и эквалайзер SH-9090 — на конец 1970-х обошлись бы более чем в 3 млн йен — цену люксового автомобиля (но надо отметить, что стоило оно все равно многократно дешевле и было в разы качественнее, чем современный кустарный типа Hi-End за сотни тысяч долларов с конденсаторами из соплей девственницы, заряженных силой Луны, стрелочками на кабелях и прочей техношизофренией для развода лохов).

Кроме того, японцы исправно откладывали деньги на старость, Япония долгое время занимала первое место в мире по количеству личных сбережений, и любой классический экономист, увидев такое, схватится за голову — чтобы страна устойчиво развивалась, деньги должны оборачиваться, а не лежать. Впрочем, они и оборачивались, только довольно вяло — правительство спускало 99% этих сбережений на R&D, но, как мы уже говорили, доходность там была минимальная. Исследования, впрочем, давали свои плоды — Япония по праву стала матерью большей части технологий, без которых невозможно представить себе наше время. При условии, что японцам не нужно ничего придумывать с нуля, а нужно лишь улучшить имеющееся, разум у них работал феноменально. Первый портативный плеер в мире (Sony Walkman, 1979 г.), первые видеокассеты (VHS, 1976 г.), аудиокассеты создала Philips, но именно японцы к 1980 г. довели до абсолютного совершенства кассетные деки, они же, на пару с Philips, создали в 1980 г. стандарт CD. Японцы также ответственны за появление сверхскоростных железных дорог, капсульных отелей (изобретены в 1979 г. как ультимативная форма ночлежки, чтобы задержавшиеся на работе сотрудники не тратили лишние часы на поездку домой и обратно), лапши быстрого приготовления, Li-Ion-аккумуляторов, EEPROM, флэш-памяти, цифровых фотоаппаратов (как всегда, придумала в 1975 г. Eastman Kodak, но первый потребительский выпустила Fuji в 1988 г., а первые матрицы, подходящие для видеокамер, создала японская Olympus в 1985 г.) и множества, множества прочих вещей. Из-за жажды развлечений Японии появился караоке, а из-за драконовских законов об оружии в 1970-е там же был изобретен страйкбол. В 1983 г. Sumitomo Corporation создала неодимовый магнит (без которого сейчас не обходится ничего — от автомобиля до наушников), а о японской микроэлектронике можно вообще говорить часами.

Японские мэйнфреймы, архитектурно — клоны IBM S\360 (позднее следующих моделей), такие же, как советские ЕС ЭВМ, но разработаны были за пару лет, а не за 15 и в процессе невероятно улучшены. В результате они стали в 1,5 раза мощнее, потребляли в 2 раза меньше энергии, использовали простое воздушное охлаждение вместо громоздкого водяного, занимали меньше места и стоили дешевле. В 1980–1990 гг. японские компьютеры неоднократно становились мощнейшими в мире во всех категориях: от суперкомпьютеров до мини-систем. В это же время были невероятно продвинуты японские методы управления бизнесом, превращающие людей в биороботов, включая легендарную Toyota Production System (для нее, к слову, в 1992 г. японская же компания DENSO Corporation изобрела QR-код). Успехи в промышленной робототехнике тоже вошли в легенды — японские сборочные цеха практически обезлюдели еще с 1970-х годов. О машинах и мотоциклах, буквально раздавивших в лепешку остатки американского автопрома, тоже можно говорить очень и очень долго. Lexus LS 400, представленный в 1989 г., унижал даже легендарного «кабана» Mercedes-Benz W140, появившегося на два года позднее, американский же тяжелый люкс на его фоне вообще смотрелся так, будто его клепали пьяные орки.

Естественно, как и подобает мегакорпорациям 1960-х, кэйрэцу (и чеболи вслед за ними) были колоссальными конгломератами, государствами в государстве, фактически самодостаточными в плане ведения бизнеса, свое у них было все: начиная от внутренних банков и заканчивая архитектурными бюро и строительными компаниями, которые могли возвести целый город или новый завод. Такая тенденция сохранялась даже тогда, когда в конце 1980-х на Западе компании лихорадочно расчленялись, или сбрасывали балласт, или реорганизовывались. Например, знаменитый CD-проигрыватель Technics SL-P10 был выпущен в январе 1983 г. (один из десяти самых первых CD-проигрывателей на рынке) и состоял на 100% из деталей собственной разработки Matsushita Corp. (включая микропроцессор и все типы интегральных схем!), 99% которых были изготовлены внутри самой корпорации. По современным меркам это полное безумие. Для японцев и корейцев 1980-х — норма ответственного серьезного бизнеса.

Matsushita Electric за пределами Японии имела 26 торговых представительств и 29 заводов, причем преимущественно в США. На территории Америки, кстати, на конец 1970-х она занимала 2-е место по продажам, уступая лишь американской мегакорпорации RCA. В других областях тоже все шло замечательно — например, японские автомобили занимали к 1987 г. 34% американского рынка. Дополнительно укрепить веру в японское чудо помог и знаменитый американский кризис индустрии компьютерных игр 1983–1985 гг. (также известен как «Atari-шок»). Прибыль индустрии, достигавшая пиковых значений в 3,2 млрд долларов в 1983 году, упала до приблизительно 100 млн долларов в 1985 году. Этим воспользовались японцы: Sega и Nintendo вторглись на американский рынок со своими консолями и захватили его практически на 100%. К 1989 г. рынок домашних компьютерных игр в США достиг 5 млрд долларов, и большую часть контролировала Nintendo: компания продала более 35 млн единиц продукции в США, превосходя с большим запасом продажи других игровых приставок и персональных компьютеров.

Корея встает с колен

Для Японии, как мы знаем, все кончилось печально, не столько из-за специфических методов хозяйствования, сколько из-за того, что США в конце 1980-х перестали нуждаться в столь могучем плацдарме против советского коммунизма на Востоке, при этом нуждаться в могучем плацдарме против китайского коммунизма они перестали с середины 1970-х: смерти Мао, поездки Никсона в США и общей разрядки в отношениях (а до трамповского воспаления оставалось еще почти 50 лет). Более того, американцы, ужаснувшись тому, какого монстра они создали в Японии, щедро стали вливать миллиарды в патентах и технологиях всем азиатам, которые помогли бы им забороть Годзиллу, которая вот-вот полностью сожрет остатки американских корпораций, от IBM до Intel.

Так они подняли с колен сначала Тайвань, потом и материковый Китай, и вот тут на сцену выходит Южная Корея. Она мастерски переняла японский опыт (в том числе учла итоговую печальную судьбу кэйрэцу), модернизировала его и на нем вкатилась в XXI век. Основой же, как обычно, послужили государственный контроль и плановая экономика. С 1910 г. Корея была оккупирована Японией, но, в отличие от Китая, японцы считали корейцев всего лишь недочеловеками, а не животными и потому не убивали их направо и налево, а искренне пытались подтянуть до соответствия высшей имперской культуре. В результате, хоть жизнь там и была не сахар, но за 35 лет колонизации японцы провели индустриализацию, построили инфраструктуру и заводы и в целом худо-бедно втащили Чосон в XX век. Корейские чеболи были организованы по похожему принципу еще в 1930-е годы, из них нас интересуют, естественно, прежде всего Samsung и SK Hynix.

Samsung возник еще в 1938 г., когда Ли Бён Чхоль из клана богатых землевладельцев уезда Ыйрён основал торговую компанию Samsung Sanghoe для продажи сушеной рыбы и лапши. Компания процветала и при японцах, и после них, и в 1947 г. Ли перенес её головной офис в Сеул, параллельно подружившись (благодаря неудержимой коррупции) с полоумным диктатором Ли Сын Маном. Ставленник американцев, за годы своего правления он умудрился убить людей больше, чем Ким Ир Сен, и вогнал страну в еще большую нищету, да и поклонения себе требовал побольше, чем первый из Кимов. Югом он правил (сидя на американских штыках) 12 лет, под конец практически объявил себя богом, уничтожил в кровавых чистках сотни тысяч человек, мечтал воевать с Севером до последнего корейца, чуть не сорвал мирные переговоры (именно благодаря ему официальный договор о прекращении войны между странами так до сих пор и не подписан). В возрасте 84 лет он получил на выборах очередные 100% голосов (и был там единственным кандидатом), после чего армию старый маразматик достал окончательно, и генералы устроили переворот. По итогам кратких разборок к власти в 1961 г. пришел второй адекватный азиатский диктатор Пак Чон Хи, твердо вознамерившийся превратить Корею в процветающую державу. Естественно, без репрессий и казней тоже не обошлось, но до своего убийства в 1979 г. он успел выполнить и перевыполнить свою программу. До Пака единственные и главные статьи экспорта Южной Кореи: рыба и… парики из человеческих волос. После Пака — половина мировой электроники, львиная доля косметики (а также лекарств и вообще продуктов химической промышленности), судостроение, автомобили и много чего еще.

Ли Бён Чхоль принял активнейшее участие во всех этих событиях, будучи богатейшим корейским олигархом. Как бизнесмен он состоялся во время Второй мировой войны за счет эксплуатации рабочих, которые жили в подвальных этажах его фабрик, продавал их продукцию японцам, был ярым противником профсоюзов и заявлял, что в его компании они появятся только через его труп. Он был страстным японофилом, женат на японке, назвал свою компанию Samsung («Три звезды») по аналогии с японским Mitsubishi («Три бриллианта») и был любимчиком и другом Ли Сын Мана, в его чудовищно коррумпированное правление став богатейшим человеком страны. Когда началась Корейская война, он основал сахарный завод Cheil Jedang и продавал американским солдатам рисовое вино. В 1954 г. Ли решил диверсифицироваться и дальше и открыл фабрику Cheil Mojik — на тот момент крупнейший завод по производству изделий из шерсти в стране. Вообще в Южной Корее 1950-х существующая промышленность в основном производила потребительские товары, и главными из них были так называемые «три белых» — пшеничная мука, сахар и хлопок. Некоторые производящие «три белых» предприятия (включая Samsung), получая от правительства режим особого благоприятствования, превратились в чеболи, поставляющие свои товары правительству, и были розданы на кормление нарождающимся корейским олигархам, которые фактически не зависели от государства, были тесно связаны с коррумпированными государственными чиновниками и не платили налоги. Из них впоследствии и выросли известнейшие корейские гиганты.

В 1960 г. по уровню ВВП на душу населения ($80) Корея находилась примерно на уровне Нигерии (для сравнения — на Кубе в тот же год при не меньшей диктатуре и коррупции, где из всех доходов только ром да сигары, было около $4000!). В стране не было ни одного многоэтажного жилого дома, в Сеуле канализацией была обеспечена лишь четверть всех домов, 82% сельского населения и 39% городского (даже в столице) жили без электричества, и даже там, где оно было, оно нередко подавалось не круглые сутки. Воловья упряжка была основным транспортом до самого конца 1960-х. Коррупции это, правда, не мешало. К 1953 году общее число чиновников в Южной Корее составляло более 300 тысяч человек — в три с лишним раза больше, чем в 1938 г. требовалось японцам для того, чтобы управлять всей Кореей (всего 95 385 чиновников), однако при этом ни одна из серьезных административных задач не была выполнена.

Лишь двое из 129 министров не были замечены в коррупции, один из которых имел слишком маленький стаж работы и попросту еще не успел раскрутиться. Зато при Ли Сын Мане мэру Сеула откатывали от 10 до 30% от общей суммы каждого муниципального контракта. С учетом разрушительной и для Юга, и для Севера Корейской войны неудивительно, что Ли Сын Мана в итоге свергли, удивительно, что только в 1961 г. Ли Бён Чхоль в это время как раз находился в Японии и мудро решил не возвращаться в Корею, так как генерал Пак расстрелял к чертовой матери большую часть коррупционеров, наживавшихся на дружбе с Ли Сын Маном. Однако таланты Ли в торговле были велики, обновленная Корея нуждалась в таких людях, а Пак был не дурак и не фанатик. В итоге они заключили взаимовыгодное соглашение — Ли прощаются все грехи, и он остается главой клана, но Samsung прилежно исполняет госплан и подчиняется всем директивам Пака по экономическому развитию. Семь лет уходит на выработку новой стратегии, и в 1969 г. компания Ли объединяется с японской SANYO, рождая Samsung-Sanyo Electric — будущую великую Samsung Electronics. В эти годы компания воспринималась как захудалый производитель бытовой техники. Например, корейский профессор экономики и менеджмента Чанг Сай Джин в своей книге 2008 г. «Sony vs. Samsung» написал, что фен от Samsung конца 1970-х был настолько страшен внешне и так плохо сконструирован, что в прямом смысле разваливался в руках, если его взять не за ручку, а за насадку, однако вскоре все изменилось.

С LG Electronics Inc. все происходило не менее интересно. Ее директором был амбициозный Ку Ин Хвэ, тоже не свалившийся с потолка, а являющийся потомком в 14-м поколении боковой ветви 16-го вана государства Чосон Инджо. Несложно видеть, что приходят к успеху, за редким исключением, далеко не простые крестьяне. До войны занимаясь торговлей, в 1941 г. он удачно инвестировал деньги в Корейское правительство в изгнании (сидевшее в Шанхае), что привело к выгоде через 4 года, когда японцев поперли. Благодаря связям Ку стал первым предпринимателем Кореи, получившим лицензию и поддержку от Армии США. Он сделал хорошие деньги на импорте ценного в разоренной стране ресурса — древесного угля для обогрева домов и приготовления пищи. От торговли разными бытовыми товарами оставался один шаг до производства, и Ку в 1947 г. начал изготовление косметики, основав Lak Hui Chemical. Их крем для лица под названием Lucky расходился хорошо, несмотря на цену, но были проблемы с упаковкой. Ку решил их радикально, в 1952 г. открыв первый корейский завод пластиковых изделий. Кроме упаковки для своих товаров, он выпускал и бытовые мелочи, типа расчесок — казалось бы, ерунда, но для нищей отсталой страны и это было чудом. Товар хорошо расходился, и Ку богател с каждым днем. Уже через два месяца после первых продаж ему пришлось установить дополнительные производственные линии, чтобы удовлетворить спрос на расчески и добавить к ним зубные щётки и пластиковые тазики. Так в 1953 г. родилась Lak Hui Industrial Co. Ltd. Через год правительство начало собирать первые каноничные чеболи, и Ку оказался на своем месте, объединив заводы в холдинг Gold Star, созданный, чтобы обеспечить нацию бытовой техникой отечественного производства.

Практически сразу они наполовину продались японцам из Hitachi (как бы в простом народе ни пестовали ненависть к подлым оккупантам, корейская промышленность с японской дружила, дружит и будет дружить всегда, потому что деньги не пахнут) и получили доступ к базовым технологиям аудио- и видеотехники. Уже в 1959 г. на внутреннем рынке в продаже появились первые корейские радиоприемники (причем транзисторные, спасибо японцам, СССР, например, в то же время слушал ламповые радиолы), в 1960-м появляется первый корейский вентилятор, а в 1965 г. — холодильник. Естественно, полный цикл производства потребовал тесной интеграции в рамках одной корпорации самых разных направлений — от химической промышленности (в лице Lak Hui Chemical) до сталелитейной. К счастью, государство не только не препятствовало созданию картелей, но и буквально подталкивало к этому все значимые корейские фирмы. Бизнес прет в гору, в 1966 г. появляется первый 100% корейский телевизор LG (Samsung стал выпускать чёрно-белые телевизоры три года спустя, в 1969 г.), в 1969 г. — стиральная машина. Забавно то, что компания не теряла корней, и параллельно ее химическое подразделение выпускает первую в Корее зубную пасту Lucky Sodo, мыло и синтетический стиральный порошок. В 1969 г. Ку умер, но дело его живет: сеть дочерних компаний объединяется под брендом Lucky Gold Star — LG, уже в 1970-м выпустившим первый в Корее цветной телевизор.

Параллельно и примерно таким же путем растет и прочий бизнес. До войны и в процессе нее рождаются Doosan Group (изначально пивоварня 1933 г., превратившаяся в огромный концерн строительства и тяжелой промышленности), SsangYong Group (1939 г., изначально цементный завод — в будущем огромный холдинг), Kia Motors (1944 г., изначально велосипеды), Hanjin Group (1945 г., изначально морские и авиаперевозки), Kumho Asiana Group (1946 г., изначально автобусы), Hyundai Group (1947 г., изначально вообще просто автомастерская, выросшая до колоссальной корпорации за 35 лет) и Lotte Group (1948 г., начавшая с производства жвачки по американской технологии и закончившая отелями и строительством). Для новой войны в 1952 г. создана Hanwha Group (изначально Korea Explosives Co., производящая тротил и гексоген, ныне занимающаяся финансами и химической промышленностью).

После войны возникают подозрительно знакомая нам SK Group (1954 г. — текстиль, позже нефтехимия и энергетика), Kolon Group (1954 г. — нейлон, затем химическая промышленность) и Hyosung Group (1957 г. — тоже текстиль, затем тяжелая промышленность). Как видите, собственно, при Паке этот огромный потенциал был только сконцентрирован и отточен, зародился он еще даже до войны. При нем с нуля возник только один чеболь: Daewoo Group (1967 г., изначально тоже текстильный, затем все на свете, от автоматических дробовиков до супертанкеров). Видя такую благость, в страну еще в 1950-е поспешили и американские инвесторы, начавшие открывать в Корее первые заводы. В 1955 г. пришел General Electric и начал собирать холодильники и телевизоры, а Western Electric — телекоммуникационное оборудование. В следующем году пришли Kodak и RCA, в 1957 г. — Toshiba, Arvin Industries и NEC, в 1958 г. — SANYO, Aiwa и Motorola, в 1959 г. — Sony, Zenith Electronics, Fujitsu, Matsushita Electric, Yamaha, Philips и Hitachi, в 1960-м — Philips. Особняком стоит Rohm Semiconductor, первая, наладившая в Корее производство полупроводников. Все 1960-е годы, аналогично Гонконгу и Тайваню, в Корею переезжала все более сложная сборка, открывались микроэлектронные и компьютерные заводы Sanyo Electric и Westinghouse (1965 г.), IBM (1967 г.), Canon (1968 г.), Sharp, BASF и Nippon Electric (1969 г.).

Генерал Пак, помимо профилактических расстрелов оставшихся после Ли Сын Мана наиболее коррумпированных ублюдков, был всерьез озабочен тем, чтобы превратить Южную Корею в индустриального гиганта, но работа предстояла просто колоссальная. Для начала надо было выбрать кланы, на которые можно опереться, и в качестве таковых были выбраны Чон, Ку, Ли и Чхве. Клан Чон рулил Hyundai Group, Чхве — SK Group, а про Ку с Gold Star и Ли с Samsung Sanghoe вы уже в курсе. Эти четыре клана получили (там, где требовалось) максимальное отпущение грехов от сотрудничества с японцами, режим максимального благоприятствования со стороны государства, неограниченные беспроцентные кредиты, помощь с доступом к западным рынкам и технологиям. Что же от них потребовалось взамен? Ничего особенного. Обычный Госплан. Для каждого основного чеболя были сформулированы критерии успешности: сколько, чего и как они должны произвести, в какой срок и что они должны дать населению родной Кореи. Справившихся ожидало продолжение всех мыслимых преференций, а не справившиеся отправились бы к коррумпированным чиновникам Ли Сын Мана. Благо азиаты свое дело знают туго, никто из глав кланов не отчаялся, а наоборот, увидел колоссальный потенциал для работы. Все засучили рукава, и план попер в гору.

Общество «Память»

На этом моменте мы завершим общие пространные исторические экскурсы и вернемся к тому, с чего, собственно, и начали — к памяти. Память для корейцев началась с 1983 года, когда уже весьма древний Ли Бён Чхоль (он умер всего четыре года спустя), основатель Samsung, делает в Токио дерзкое заявление, что Корея выходит на рынок ОЗУ. Это была не просто пощечина, а натуральный плевок в лицо японцам на их земле и на их самой сильной стороне: к началу 1980-х Toshiba, Hitachi и NEC держали весь мировой рынок памяти, всухую выбив оттуда даже Intel. Когда бывший торговец сушеной рыбой и лапшой заявил, что монополии Японии пришел конец, народ не знал, плакать от смеха или просто смеяться. При этом шансы у корейцев, конечно, были, но очень маленькие. Только в 1980 г. Samsung наладила производство хоть какого-то хайтека — первых корейских коммутаторов для АТС, и пару лет спустя к ним добавились телефоны с факсами, а тут, внезапно, память! Впрочем, по своей конструкции ОЗУ далеко не так сложна, как процессоры, она не требует сотен часов изощренного дизайна. По сути, это миллиарды одинаковых ячеек, которые надо просто выпечь без брака, и все. Звучит просто, но в те годы чемпионами по отсутствию брака были как раз японцы. Ли заявил, что корейцы сделают лучше и дешевле.

Середина 1980-х была золотой эрой всех мыслимых процессорных архитектур и всех мыслимых видов ОЗУ. Samsung ворвался на этот праздник жизни с двух ног, сразу же после громких заявлений выпустив в 1984 г. первый чип DRAM. Японцы имели фору почти в 10 лет: еще в 1976 г. всемогущее MITI основывает проект VLSI (СБИС — сверхбольшие интегральные схемы). Государство объединяет ресурсы пяти кэйрэцу: Toshiba, Mitsubishi, Hitachi, Fujitsu и NEC. Совместно они разрабатывают передовые технологии литографии и контроля качества, вложив около 70 миллиардов иен. Как только в начале 1980-х рынок переходит на чипы в 64 Кбит, Hewlett-Packard публикует шокирующий внутренний отчет: японские чипы памяти DRAM от NEC и Toshiba показывают в 6 раз меньший процент брака, чем чипы от лучших американских поставщиков. Японская автоматизация и культура качества уделывают Кремниевую долину всухую. К 1982 г. Япония контролирует 75% рынка DRAM на планете, американские железные корпорации начинают нести огромные убытки. Кажется, что шествие азиатов не остановить, но в 1984 г. начинается The Computer Industry Slump — «Великое компьютерное похмелье» (возможно, оно же ждет нас и с ИИ).

В секторе дешевых домашних компьютеров (Commodore, Texas Instruments, Atari, Sinclair) началась жесточайшая война на выживание. Компания Commodore владела собственным производством чипов (от MOS Technology) и могла снижать цены на свой легендарный Commodore 64 до неприличных минимумов. Чтобы конкурировать, Texas Instruments и Atari были вынуждены продавать свои компьютеры (TI-99/4A и Atari 400) ниже себестоимости. В итоге в 1983–1984 годах рынок домашних ПК обвалился: Texas Instruments зафиксировала колоссальные убытки и ушла с рынка, Atari была продана за бесценок, а цены на готовые компьютеры рухнули в несколько раз. В бизнес-сегменте ситуация была не лучше. После выхода IBM PC десятки компаний бросились делать его клоны (Compaq, Leading Edge, Kaypro, плюс сотни мелких стартапов), и все эти производители дрались за одни и те же 10–15% рынка. При этом начало 1980-х стало первым временем, когда Кремниевая долина хоть как-то диверсифицировалась и частично отлепилась от Пентагона. Впервые венчурные капиталисты стали играть в ней заметную роль и просто заливать деньгами любой стартап со словом «компьютер» в названии. В результате к 1984 г. фабрики различных фирм совокупно произвели компьютеров в разы больше, чем люди физически готовы были купить. Рынок мгновенно перенасытился.

Когда в 1982–1983 гг. начался бум ПК, производители компьютеров испугались, что им не хватит комплектующих. Чтобы застраховаться, они начали размещать двойные и тройные заказы на чипы памяти у разных поставщиков — и в США, и в Японии. Глядя на огромные графики заказов, Intel, Micron и японцы решили, что спрос будет расти вечно, и начали массово строить новые фабрики по производству памяти (особенно усердствовали как раз японцы). Как только розничные продажи компьютеров в 1984 г. замедлились, производители ПК обнаружили, что их склады забиты непроданными готовыми машинами, и мгновенно аннулировали все свои будущие заказы на чипы памяти. Наступила так называемая «шестимесячная тишина»: производители компьютеров вообще перестали покупать микросхемы. У них на складах лежали запасы памяти на год вперед. В этот самый момент, в конце 1984 г., новые японские фабрики, строившиеся под «вечный бум», вышли на полную мощность.

Рынок наводнили миллионы новых чипов DRAM емкостью 64 Кбит и даже 256 Кбит, которые оказались вообще никому не нужны. Японские конгломераты, имея огромную финансовую подушку от своих материнских корпораций, приняли решение не останавливать заводы, а продавать чипы за бесценок. Цена на чип 256K DRAM рухнула с $8,95 в январе 1985 года до $2,95 к сентябрю того же года. Кэйрэцу на госконтрактах продолжают инвестировать в гигафабрики и продавать чипы ниже себестоимости, американцы не вывозят, Intel вылетает с рынка памяти навсегда (хотя изначально в 1971 г. была основана как производитель чипов сначала SRAM, потом DRAM и не думала лезть в микропроцессоры, которых тогда и в проекте не было). Вслед за ней рынок памяти покидают Mostek и AMD. Micron уже одной ногой в могиле и готов совсем окочуриться, кое-как держится только IBM за счет того, что перекладывает из левого кармана в правый, производя чипы сама для себя замкнутым циклом.

В июне 1986 г. Ассоциация полупроводниковой промышленности США (SIA) не выдерживает и бежит жаловаться папочке. Они подают официальную жалобу правительству США по разделу 301 Закона о торговле, обвиняя Японию в нечестной торговой практике, после чего Рейган расчехляет (задолго до Трампа) тяжелую экономическую артиллерию. Под давлением США страны Большой семерки вспомнили заветы британских меркантилистов XVIII в. и договорились повысить стоимость японской иены по отношению к доллару и другим валютам, чтобы сделать японский экспорт более дорогим, одновременно стимулируя импорт в Японию, чтобы справиться с ее протекционистской экономикой, постоянным профицитом торгового баланса. Было подписано т. н. «Соглашение Плаза», и в течение следующих двух лет стоимость японской валюты удвоилась, подскочив с 240 до 120 иен за доллар. Тогда же, в сентябре 1986 г., США заставляют Японию подписать кабальный договор сроком на 5 лет: U.S.-Japan Semiconductor Agreement. Министерство торговли США начинает устанавливать «справедливую рыночную цену» на японские чипы, фактически задирая их цены до уровня американских. Альтернатива? Полное закрытие рынка США (на тот момент самого объемного и богатого на планете) для всех японских товаров, от игровых приставок до мотоциклов. Япония вынуждена гарантировать, что американские чипы займут не менее 20% их внутреннего рынка к 1991 году.

Из-за этого Япония попала в смертельную двойную ловушку. Во-первых, из-за Соглашения Плаза иена стала ведущей мировой валютой, и японский бизнес обнаружил, что теперь она обладает огромной покупательной способностью за рубежом. В то же время Центральный банк Японии снизил процентные ставки до послевоенного рекорда, сделав кредиты доступными как никогда раньше. Инвесторы вкладывали заемные деньги в рынки недвижимости и акций, поднимая цены вверх, а также занимая деньги под недавно оцененные активы и покупая еще больше. Воодушевленные раздутыми активами и сильной иеной, девять из десяти крупнейших банков мира теперь стали японскими. Токио стал крупнейшей фондовой биржей в мире, а Осака переместила Лондон на четвертое место.

Во-вторых, U.S.-Japan Semiconductor Agreement привело к тому, что доходность экспорта (единственной реальной статьи дохода японского бюджета) падала с каждым днем, но разогнанный до предела рынок по инерции продолжал влетать в гору. США этого мало, и уже в апреле 1987 г. Рейган вводит 100% штрафные пошлины на импорт всей японской электроники поголовно, обвинив Токио в несоблюдении соглашения. В этом же году правительство США и 14 ведущих технологических компаний создают консорциум SEMATECH. Государство выделяет сотни миллионов долларов Пентагона (через DARPA) для субсидирования разработки американского оборудования для производства микросхем. В 1984 г. Уильям Гибсон пишет знаменитый «Нейромант», а в 1986 и 1988 гг. завершает трилогию романами «Граф Ноль» и «Мона Лиза Овердрайв», изобретая классический неоново-мегаполисный киберпанк, в котором миром вместо национальных государств правят могущественные транснациональные корпорации, причем большая их часть — японские. Уже на излете пузыря в 1990 г. выходит не менее легендарная настольная игра Cyberpunk 2020 (основа для нынешней компьютерной игры Cyberpunk 2077), в которой самая могущественная компания планеты — дзайбацу Arasaka — вытирает ноги об остатки правительства США. Однако в реальности все вышло совершенно наоборот. К 1990 году перегретый насмерть японский рынок с начисто заткнутым экспортом не выдерживает и взрывается. Япония экономически уничтожена, начинается «Потерянное десятилетие», по жесткости влияния на японское общество вполне сравнимое с бесславными 90-ми в России.

Работа над японскими ошибками

Корейцы жестко впитывают уроки, в оба глаза наблюдая за процессом уничтожения их самого страшного конкурента их самым главным покупателем. И да, Корея точно так же, как Япония, находится в вассальной военной зависимости от США, фактически являясь протекторатом, и не строит никаких иллюзий о своей судьбе, если папа рассердится. Основная задача — навариться на папе, не выбесив его так, как гордые японцы. Samsung решил, что спад — это лучший момент для инвестиций. Есть время построить новые заводы и нарастить производство, чтобы к новому подъему быть на коне. Разумеется, это далось не просто так. Корейское правительство, соблюдая договор с чеболями, заключенный еще при Паке, исправно гасило любые издержки. Samsung разворачивался несколько лет, каждый год уходя в убыток на $2–3 млрд. Никакая акционерная компания не могла бы себя так вести, но Samsung — это не компания, это чеболь. За ним стоял госплан и государство.

В 1987 г. Ли Бён Чхоль умирает, оставляя чеболь третьему сыну Ли Гон Хи. В этот момент уже вовсю работает антидемпинговый закон против Японии, но на корейцев-то он не распространяется, американцы не видят в них угрозы, это просто очередные смешные азиатские мартышки. Американские производители ПК: Apple, IBM, Compaq и другие, шокированные принудительным удорожанием японской памяти, бросились скупать корейские чипы, которые стоили значительно дешевле. Samsung мгновенно получила огромный приток валютной выручки и гарантированный рынок сбыта в США. Используя финансовую модель чеболей, Samsung могла покрывать любые убытки своего полупроводникового подразделения личными субсидиями авторитарного корейского правительства через госбанки. За счет бесконечного источника государственных денег в периоды спадов (1985–1986 и 1990–1991 гг.), когда цены на DRAM летели на дно, Samsung удваивала инвестиции и строила передовые заводы, например, гигантский комплекс в Кихыне. Оставалась только одна проблема. Корейское качество. Бороться за него надо было жестко, и азиаты снова засучили рукава.

Не было ни одного трюка, который Samsung бы не провернул в конце 1980-х — начале 1990-х, чтобы узнать все секреты качественного производства DRAM. Еще в 1983 г. они, не имея даже фотолитографического станка, просто целиком купили обанкротившуюся калифорнийскую SSI, получив их чертежи чипов 64K DRAM и оборудование. В 1980-х была инициирована т. н. операция «Полночь»: инженеры Samsung каждые выходные летали в Японию. Они подкупали ведущих японских инженеров из Toshiba и NEC, устраивая им роскошные приемы и пьянки, и за субботу-воскресенье вытягивали из них технологические секреты, возвращаясь в Сеул к понедельнику. Samsung открыла исследовательский центр прямо в Кремниевой долине и переманила назад в Корею сотни этнических корейцев, получивших докторские степени в США и работавших в Intel и IBM, предложив им астрономические зарплаты.

Ключевой, смертельный удар по японскому доминированию Samsung нанесла в 1989–1990 годах при переходе на чипы 4M DRAM. На этом этапе кремниевые ячейки стали настолько малы, что инженерам пришлось придумывать, как сделать их трехмерными, и индустрия разделилась на два лагеря. Toshiba и Hitachi решили вытравливать микроскопические траншеи в глубине кремниевой подложки. Это было элегантно, но безумно сложно в производстве: малейшая ошибка приводила к браку всего чипа. Samsung выбрала противоположный путь — наращивать конденсаторы слоями вверх, как этажи здания. Это делало чип толще, но процесс производства был гораздо проще, дешевле и прощал мелкие дефекты. Японцы увязли в технологическом аду, пытаясь отладить метод травления, Samsung же за счет простоты стековой архитектуры мгновенно вышла на высочайший процент годных кристаллов. В 1992 г. произошло историческое событие: Samsung официально обогнала Toshiba и стала производителем DRAM № 1 в мире.

Ли Гон Хи этого было мало. Договор с правительством надо было исполнять в полном объеме — Samsung должен был стать крупнейшей корпорацией бытовой электроники в мире, производя абсолютно все: от телефонов до микропроцессоров, и делать это больше, дешевле и качественнее, чем японцы. Если кто-то застал бытовую технику корейцев году в 1993/94 (или их машины), то становится ясно — задача была еще амбициознее, нежели наладить производство DRAM. В конце концов, выпекание чипов к началу 1990-х было практически полностью автоматизировано, человеческое участие, а значит, и риск ошибки или брака были почти сведены к нулю. Кроме того, производство микросхем — процесс бинарный: либо пластина запорота, либо нет. Все это позволило полупроводниковому подразделению Samsung довольно быстро уделать даже японцев. С бытовой техникой все было иначе.

К 1993 г. Samsung формально чувствовал себя неплохо. Продажи бытовой техники росли, но Ли Гон Хи, обладавший феноменальным стратегическим чутьем, видел, что этот успех — иллюзия. На сборке бытовой техники Samsung работал по старой азиатской модели: «количество важнее качества». Заводы гнали миллионы дешевых, низкосортных микроволновок, телевизоров и стиральных машин. На внутреннем рынке Кореи, защищенном пошлинами, это покупали. Но на полках магазинов в США и Европе техника Samsung сиротливо пылилась в самых дальних углах с огромными скидками, ассоциируясь с третьим сортом. Ли Гон Хи пытался говорить об этом с директорами мирно, но те кивали на красивые отчеты о прибылях. В июне 1993 г. произошло событие, которое его допекло окончательно. Находясь в командировке в Лос-Анджелесе, он по пути лично зашел в магазин электроники и увидел, что телевизоры Sony и Panasonic стоят на переднем плане, а продукция Samsung валяется на нижних полках, покрытая пылью. Незадолго до этого, изучая видеозаписи с камер на заводах, Ли Гон Хи увидел шокировавший его момент. Рабочий на конвейере обнаружил, что пластиковая крышка стиральной машины не подходит по размеру к пазам. Вместо того чтобы остановить конвейер и забить тревогу, он просто взял канцелярский нож, срезал мешающий кусок пластика и силой загнал деталь в пазы, отправив брак дальше по ленте. Ли Гон Хи пришел в дикую ярость. Он прервал свое путешествие, отправился во Франкфурт, снял там отель Kempinski Gravenbruch и экстренными звонками вызвал туда около 200 топ-менеджеров компании со всего мира, приказав бросить вообще все, чем они занимались.

Ничего не объясняя, Ли просто запер менеджеров в конференц-зале, показал им видео с конвейера, а затем несколько часов орал на них так, что начальников подразделений, привыкших с рождения к азиатской вежливости, чуть не хватил инсульт. Так 7 июня 1993 г. прозвучала историческая фраза: «Мы должны измениться. Мы должны сменить структуру управления. Измените всё, кроме ваших жён и детей!». После этого босс объяснил новые правила, полностью перевернувшие культуру чеболя. Азиаты во многом помешаны на концепции стыда, только трактовать это можно совершенно по-разному. В старые времена стыд заметали под ковер, например, останавливать конвейер, если на линии обнаруживался брак, в Samsung считали недопустимым, чтобы работники смены не потеряли лицо. Ли персональным обращением наделил правом остановить все производство начисто любого рабочего, который обнаружил хоть какую-то проблему. Кроме этого, он радикально изменил даже время работы: вместо стандартных корейских — с утра до поздней ночи, пока не сдохнешь, — он ввел систему «7–4» и смены с 7:00 до 16:00. Высвободившиеся часы сотрудники были обязаны тратить на обучение, спорт или саморазвитие, чтобы «перестроить мозги». Кульминацией битвы за качество стало ритуальное сожжение брака на заводе в Куми в 1995 г. Очередная партия сотовых телефонов Samsung Anycall оказалась с дефектами: брак составил около 12%. Ли Гон Хи не стал тихо отзывать их. Вместо этого он приказал собрать всю партию в 150 тыс. трубок на 15 млрд корейских вон (около $20 млн), привезти их на внутренний двор завода в Куми и сложить в гигантскую кучу. Плачущие от такого позора менеджеры и рабочие с белыми траурными повязками на лбу и лентами с надписью «Качество превыше всего!» через плечо были обязаны лично разбить молотками все, что они насобирали, и бросить в огромный костер. Вместе с сотовыми телефонами сгорели и бракованные факсы, и настольные телефоны. Ли прекрасно понимал психологию своих соотечественников, случившееся стало таким шоком, что после этой демонстрации процент брака устремился к нулю с невероятной скоростью.

Тесная связь клана Ли с правительством Кореи так никуда и не делась, хотя ее неоднократно пытались разорвать, намекая на то, что в XXI веке бизнес так уже не делается. Еще в 1996 г. Ли был осужден за дачу взяток президенту Ро Тэ У, но сразу же помилован следующим президентом Ким Ён Самом. В 2008 г. к нему попробовали подобраться снова, дело дошло до обысков и обвинения в тотальном подкупе прокуроров, судей и политических деятелей Кореи, для чего внутри Samsung существовал специальный фонд. Доказать ничего не удалось, но Ли временно, с 2008 по 2010 г., ушел в отставку. При этом Samsung благополучно пережил азиатский кризис 1997 г., когда закрылось 14 из 30 крупнейших корейских компаний, и следующий мировой кризис 2008 г. К 2006 году Samsung обогнала Sony по продажам телевизоров, заняла 20% мирового рынка мобильных телефонов (по сравнению с 7% в 2001 г.) и захватила 67% мирового рынка DRAM к 2007 г. В 2009 г. Ли снова приговорили к штрафу, аж в $98 млн, и трем годам условно, но его немедленно снова помиловал президент, на сей раз Ли Мён Бак. Многолетняя поддержка чеболей правительством вполне окупилась: по косвенным данным только Samsung в итоге перекачал обратно государству в виде всевозможных взяток на всех уровнях порядка $8,9 млрд. Старый Гон Хи рулил компанией до 2014 г., когда по состоянию здоровья передал дела сыну, Ли Чжэ Ёну. Тот в 2017 г. вляпался в очередной коррупционный скандал, снова купив президента, знаменитую мадам Пак Кын Хе, после чего ей таки удалось влепить импичмент. По итогам всех снова приговорили и всех снова помиловали. Только с 2020 г. власть в корпорации стала уходить от явного доминирования клана Ли к нескольким наемным профессиональным менеджерам. Избранный вскоре после импичмента Пак Кын Хе новый президент Мун Чжэ Ин во время избирательной кампании пообещал реформировать чеболи, но это осталось только заявлением, потому что выступать против них — значит угробить экономику, что понимают все в Корее, кроме местных ультралевых маоистов и поклонников чучхе (которые стараются нигде не светиться, ибо за это тюрьма).

Сейчас в группу Samsung входит более 70 компаний в 63 странах мира, в ней работает около 500 тыс. человек. Samsung делает все на свете, например, их отдел Construction & Development строил такие иконы небоскребов, как башни «Петронас» в Куала-Лумпуре, отель-парус «Бурдж-эль-Араб» в Дубае и легендарную «Бурдж-Халифа» там же. Samsung Aerospace Industries изготавливает 155-мм САУ K9 Thunder, которая на 2022 г. занимала 52% мирового рынка артиллерии, и истребитель KF-16 (доработанную лицензионную версию знаменитого General Dynamics F-16 Fighting Falcon), им принадлежит более 30 брендов одежды, Samsung Heavy Industries спускает на воду до 70 судов в год, Samsung Motors (в 2000 г. слившийся с Renault в Renault Korea Co., Ltd.) изготавливает автомобили и т.п.

Герой дня

Разобравшись как следует с Samsung, немного запоздало перейдем к герою дня — SK Hynix. В 1983 г. после громкого заявления Ли Бён Чхоля в Токио память ринулась делать не только Samsung. К ним тут же присоединились Hyundai, та самая, которая сегодня № 3 в мире по машинам: больше продают только Toyota и VW Group. Она создает дочернюю компанию Hyundai Electronics. Чуть позже LG запускает LG Semicon. Поскольку они были не такие крупные, как Samsung, великий азиатский кризис 1997 г. ударил по ним сильнее, но корпорации устояли, хотя и немного изменились. Корейской экономике очень больно, и правительство намекает чеболям, что надо бы стать поэффективнее. Hyundai в 1999 г. формально провозгласила разделение на 5 юридически независимых компаний, но рулить всеми остались родственники основателя Чон Чжу Ёна — клан Чон. Она также поглощает LG Semicon и в 2001 г. всю микроэлектронную промышленность отделяет в корпорацию Hynix (от HYundai ElectroNICS). Почти сразу к Hynix приходят американцы из Micron Technology и предлагают купить их полупроводниковый бизнес за $4 млрд, но с одним условием: американцы хотят забрать активы, но не забирать долги, и корейцы от такого щедрого предложения отказываются.

Правительство снова спасает чеболь, поддерживая Hynix на плаву на протяжении 11 (!) лет и щедро вливая в их заводы и НИОКР, в надежде, что рано или поздно все окупится. Правительство, как ни странно, оказалось на 100% право. Hynix дотянули с его помощью до 2012 г., когда были поглощены еще одним чеболем — третьим по размеру в Корее, SK Group, который специализировался на шмотках, нефтедобыче, гостиничном бизнесе и сотовой связи. Так появилось подразделение SK Hynix. Чхве Тхэ Вон, босс SK Group, вложил в покупку $3 млрд, сделав неплохую инвестицию. На финансовом рынке почти все сочли покупку акций Hynix ужасной ошибкой, акции SK Holdings упали на 15%, но Чхве был не дурак. Будучи в том числе главой крупнейшего оператора сотовой связи, он прозрел, что грядет замена сетей 3G на 4G, а значит — всплеск заказов на память смартфонов. Иронично, кстати, что Чхве также дважды судили за беспредельную коррупцию и дважды приговаривали, затем президенты лично его дважды миловали. Hynix в итоге так поднялся, что в прошлом году купил большую часть подразделения Toshiba Memory, сделка была настолько эпичной, что потребовала одобрения аж корейских, японских, американских, китайских (!) регуляторов (и еще 4 стран) сразу. Остальные кусочки Toshiba Memory сожрали Apple, Dell и Kingston Technology.

Буквально сразу же после покупки Hynix они начали навариваться не только на DRAM для смартфонов. Еще в 2008 г. AMD начала разработку т. н. высокопропускной памяти — той самой HBM. Технически ничего запредельно инновационного в ней нет, это обычная динамическая ОЗУ, только хитрым образом переупакованная в огромный 3D-бутерброд, чтобы иметь размеры поменьше, жрать меньше энергии и иметь повышенную пропускную способность. Как раз в то время «Красные» бились над запуском новой линейки видеокарт, а их производительность во многом упирается в память, и стандарта GDDR уже не хватало. Своих мощностей для производства у них не было, и AMD обратились за помощью к Hynix. В итоге разработка заняла аж семь лет, и только в 2015 г. с завода Hynix в Ичхоне сошли первые HBM-чипы. Они представляли собой аж восемь слоев DRAM, уложенных стопкой и прошитых особыми сквозными кремниевыми межсоединениями. Скорость увеличилась в несколько раз, размер уменьшился в несколько раз, цена по сравнению с аналогичной обычной ОЗУ подскочила раз в десять. Radeon RX 300 стал самой быстрой картой поколения, а Hynix нашла золотую жилу. Уже на следующий год Samsung объявила, что начинает выпуск HBM2.

Вскоре начинается ИИ-гонка, Дженсен Хуанг бежит к Hynix и выкупает все запасы памяти на полгода вперед, требуя увеличить производство. Пятнадцать лет инвестиций вроде как непонятно во что окупаются за несколько месяцев. На Computex 2026 в Тайбэе Хуанг подошёл к стенду SK Hynix, взял маркер и написал на выставленной кремниевой пластине HBM4E: «Please Make More». Отгрузки нового стандарта начались как раз в мае, HBM4E имеет уже 12 слоев, емкость в 48 Гб на чип и пропускную способность аж 3,6 Тбайт/с. В 2025 г. SK Hynix впервые обогнал Samsung даже по обычной DRAM, а затем догнал и по триллионной капитализации. Память — критичный ресурс для всех новых технологий, а у двух корейских компаний в ней почти монополия. Японцы давно выбыли, янки с трудом держат 15–20%, китайцы пытаются войти, и в обычной DRAM успехи есть (у Changxin Memory Technologies), но в HBM они отстают на годы, плюс им не хватает передового оборудования из-за санкций.

В результате Корея обнаглела настолько, что сама стала диктовать условия Америке. Например, формально они союзники США и противники КНР, но и Samsung, и SK Hynix построили крупные заводы в Китае. Когда Байден начал в 2022 г. войну санкций и запретил продавать китайцам передовую литографию для производства DRAM, для заводов корейских братушек на враждебной земле пришлось сделать особое исключение. В результате корейцы не повторили ошибку Японии, закрутили американцев в кулак и аккуратно держат, не давая слишком вырываться. При этом они стараются и не перекручивать, чтобы не влететь-таки на разрушительные санкции (ибо Трамп полоумный и вполне в состоянии выстрелить себе и всему окружению во все места). Иронично, что в том же мае, всего за день до отриллионивания SK Hynix, в клуб вошла и американская Micron, но не просто так. Ее двумя руками вытягивает правительство, прилагая чудовищные усилия. Принят специальный CHIPS Act, строятся за госбюджет заводы, США активно наезжают на Корею, заставляют Samsung строить завод в Техасе, а SK Hynix — в Индиане.

Короткие, но логичные выводы

Итак, что мы видим в сухом остатке? Можно ли сказать, что хоть что-то в этой статье имело отношение к либертарианскому мифу о Свободном Рынке? Хоть одна компания из мирового клуба триллионеров стала таковой без многолетних вливаний денег от государств, протекционизма, госплана, работы на правительство, дичайшей коррупции, полного сращения государственной и корпоративной бюрократии и т. д. и т. п.? Ответ простой — нет. Более того, это в принципе невозможно, потому что, если мы начнем аналогичным образом распечатывать любого миллиардера-корпората, от TSMC до NVIDIA (я уж не беру насквозь государственные от и до конторы, типа Boeing, IBM, Lockheed, Intel и т. п.), мы увидим, что за его узкими плечами стоят пирамиды государственных денег, щедро вливаемых всеми возможными способами. Свободный Рынок — нищий рынок, который никогда не позволил бы Японии вообще начать работы в области микроэлектроники, не позволил бы Корее построить свою империю памяти и в принципе не позволил бы произвести ничего, для чего требуется лет 15 в никуда вливать по $2–3 миллиарда в год на поддержание штанов и НИОКР без какого-либо гарантированного возврата. СССР построил карикатуру на государственный социализм, настоящий социализм построили корейцы, японцы, китайцы, американцы, только назвали его по-другому. И рабочим при этом социализме ничего особо не светит, разве что сетки против самоубийц на окнах фабрик Foxconn.