Тег: диктатура

Кому полезны диктаторы?

Я обещала ответить на лонгрид Сперри О пользе диктаторов, и вот, наконец, дошли до этого руки.

Задачей Сперри было показать на примере таких азиатских тигров, как Япония и Корея, что причиной взлёта их капиталоёмких отраслей было прямое, длительное и беспардонное государственное вмешательство в экономику, а не свободный рынок. Свободный же рынок в сравнении с монструозными корпорациями, срощенными с государствами — это нищий рынок, и ему достаются отрасли, не столь требовательные к капиталам. Я считаю, что он полностью справился со своей задачей.

Действительно, государство — это институция, которая очень хорошо справляется с концентрацией усилий, а уж в какой именно сфере государство будет концентрировать усилия — это вопрос политики. Благодаря этой концентрации усилий может быть создана мегаармия, мегафлот или мегакорпорация, пирамиды в пустыне и в джунглях, мегастатуи богов и вождей, мосты с мегатрафиком и мосты в никуда, люди могут летать в космос и сгорать в газовых камерах — несть числа приложениям государственных усилий.

И, тем не менее, статья Сперри называется «О пользе диктаторов», а не об их, например, величии. Так кому они полезны, те диктаторы, которых он рассматривал в своём обзоре азиатского рынка электроники? Ответ очевиден: они полезны потребителю. Корейское, японское, тайваньское или американское государство отбирает деньги у своих граждан, занимает в долг у доверчивых инвесторов, просто печатает — и вбухивает их в строительство отрасли, которая обеспечит простого потребителя из богом забытых Черногории или Коста-Рики (где диктаторы слишком убоги и не в состоянии сконцентрировать таких бешеных ресурсов) дешёвыми и качественными гаджетами.

Таким образом, диктаторов можно считать условно полезными, если они пускают награбленное на производство потребительских товаров, условно бесполезными, если они пускают награбленное на производство культурных мегапамятников, и условно вредными, если они пускают награбленное на истребление соседей. Как же так вышло, что полезные диктаторы вообще появились, как класс? Что заставило гордых потомков грабителей и религиозных фанатиков переключиться на торговые войны в духе «откройте свой рынок для наших товаров, иначе мы закроем свой рынок для ваших товаров»? На это есть простой и скучный ответ: промышленная революция. Предыдущая революция, аграрная, позволила концентрировать ресурсы для создания гигантских армий, использовать армии для захвата новых земель и концентрировать ещё больше ресурсов. Промышленная же обеспечила стране с весьма скромной армией доминирование во всём мире за счёт производства и торгового флота. Именно промышленная революция привела к появлению нового типа войн: за открытие рынков. Не за право грабить ту или иную колонию, а за право торговать и инвестировать. Опиумные войны, коммодор Перри, вот это всё.

Остаётся понять: вот эти полезные диктаторы, железной рукой ведущие национальные рынки к процветанию — они необходимы или опциональны? К счастью, у нас под рукой есть пример азиатского тигра, который обошёлся без полезных диктаторов — это Гонконг. Страна номер один по экономической свободе добилась значительного процветания. Значит, даже в Азии можно обойтись без диктатур развития. С другой стороны, как раз микроэлектроникой-то Гонконг особо и не знаменит. Выходит, что эту сферу свободный рынок в Азии как-то обошёл стороной, предпочитая органический рост множества небольших компаний сверхконцентрации ресурсов в нескольких чеболях. Не будь диктаторов, мировая экономика сегодня была бы другой. Мы можем только гадать, какие отрасли расцвели бы, если бы их не задавили в погоне за первенством в гонке чипов. Но похоже, что без диктаторов не было бы пузыря ИИ, благодаря которому я запросто рисую к своим постам красивые картиночки и делаю другие прикольные штуки, о которых надеюсь вскорости рассказать.

Коллективный стокгольмский синдром или как авторитарные власти психологически травмируют граждан до полной лояльности

Все вы наверняка слышали о таком явлении, как стокгольмский синдром, когда жертва жестокого обращения начинает формировать сильную эмоциональную связь с насильником, обретая сочувствие и полную лояльность к нему. Своё название оно получило от одного случая, произошедшего в Стокгольме, когда после попытки ограбления банка заложники начали оправдывать их захватчика, нанимать ему адвокатов и даже слать ему восхищённые письма. Подобная реакция крайне опасная, поскольку она вынуждает жертву действовать против её интересов, иногда даже защищать насильника ценой своей жизни.

Но почему она вообще возникает? Разумеется, всё дело в нейробиологии. Находясь под хроническим стрессом, периодичным насилием и манипуляциями, у человека высвобождается биохимический коктейль из кортизола, дофамина и окситоцина. Формируется травматическая привязанность, в которой насильник становится одновременно и источником страха, и воспринимаемым источником безопасности. Жертва в таком случае следует настроению, поведению и ожиданиям насильника и начинает ставить его потребности выше своих собственных, чтобы сохранить отношения и избежать дальнейшего вреда.

Подобная привязанность полагается на совпадение ряда факторов, таких как неравенство сил, периодическое жестокое обращение, манипуляции, а также возникновение ситуации, когда побег кажется невообразимым. Но что ещё важно – её процветание требует среды нарциссического абьюза. Особенно важно присутствие «тёмных черт» у насильника: нарциссизма, макиавеллизма и психопатии. Находясь рядом с таким человеком, жертва вынуждена рационализировать его поведение и подавлять осознание ситуации, чтобы просто выжить.

Разумеется, такое явление не ограничивается межличностными отношениями – его можно наблюдать и на социополитическом уровне. Когда общество полно предательств, запугиваний и ложных заверений, граждане привязываются к абьюзивному или нарциссическому политическому лидеру, который манипулирует их экзистенциальными страхами, при этом предлагая периодические психологические вознаграждения, такие как национальная гордость, экономические обещания или символическая защита от преувеличенных угроз.

Как результат люди начинают оправдывать авторитарные злоупотребления, чтобы справиться со своей беспомощностью и избежать когнитивного диссонанса. Возникает коллективный стокгольмский синдром, проявляющийся на культурном уровне. Политический лидер становится одновременно и защитником, и карателем, обеспечивая чувство принадлежности и вместе с этим угрожая отвержением, обещая процветание и вместе с этим разжигая страх. Как в личных, так и в культурных травматических связях человек склонен преуменьшать ущерб, очернять критиков и оставаться эмоционально связанным с тем, кто подрывает его права и благополучие.

Сопротивление культурной травматической связи требует понимания этого явления. Мы знаем, что в зависимости от своих психологических черт разные люди в разной степени склонны к её формированию. Более того, существуют эмоциональные методы усиления принятия авторитарного лидерства, такие как создание динамики «мы против них», преувеличение экзистенциальных угроз и представление себя как единственного решения социальных проблем. Наконец, авторитаризм процветает в условиях дезориентации, предлагая чувство уверенности и идентичности в обмен на послушание. Всё это важно учитывать в выработке стратегий разрушения травматической связи.

Людям, пережившим межличностную травму, необходимы поддержка, признание и обучение, чтобы они могли освободиться. Гражданам, пережившим культурную травму, это тоже необходимо, чтобы освободиться от авторитаризма. Среди прочего, важно разоблачение дезинформации и обучение критическому мышлению. Также необходимо восстанавливать добровольные и доверительные отношения между людьми, возвращать им чувство достоинства и общей силы. В таком случае они смогут излечиться от травмы и стать способными действовать вопреки политикам, разрушающим между ними доверие.

Волюнтарист, Битарх

Работаем с аргументами против свободы

В своей недавней статье про идейное разнообразие я говорила про то, как расползаются идеи свободы, и про то, почему это лучше, чем прямое миссионерство в рамках единого жёсткого учения. Теперь хотелось бы глянуть на смежную пробему: что делать с идеями несвободы и их носителями.

Чем привлекательны идеи несвободы?

Во-первых, они релевантны текущему положению вещей. Сегодняшний мир весьма далёк от идеалов свободы и де юре, и де факто. Поэтому вполне естественным оказывается желание мыслить в рамках реалистичного подхода, и не заморачиваться утопиями. Понимание того, что государство родилось как чисто бандитское образование, а затем развилось в современную корпоративную структуру ради ещё более эффективного и стабильного подавления недовольных, отъёма средств у подданных и захвата новых подданных у соседей, никак не поможет в общении с государственными структурами. А поможет изучение взаимосвязей между этими самыми структурами, как формальных, так и неформальных, заведение знакомств с государственными функционерами и прочие реальные темы, которые способны принести бабки, влияние и достойное качество жизни.

Во-вторых, есть множество примеров распада государственных структур, перехода территории к состоянию failed state — и всякий раз неизменно оказывается, что территория превращается в бандитский анклав, и о свободе в нём можно говорить лишь как о свободе грабить и убивать, не опасаясь возмездия от государства, в силу его отсутствия. То есть государство очевидно сдерживает разгул частного бандитизма, и потому должно рассматриваться как благословение, а эти ваши идеи свободы расшатывают устои, так что извольте заплатить штраф за экстремизм, и скажите спасибо, что не срок.

Аргумент от failed state: на заднем плане расшатанные устои

В-третьих, есть простой и понятный принцип: работает — не трогай. Сторонники статус кво всегда предпочтут текущую более или менее изученную ситуацию, и даже если сами прекрасно видят недостатки системы, предпочтут мириться с ними, лишь бы не выбирать неопределённость будущего. Если у потенциального реформатора нет чёткого реалистичного пошагового плана, с каждым пунктом которого оппонент будет полностью согласен, этот самый оппонент всегда предпочтёт ничего не трогать.

Как с этим работать?

Со сторонниками жизни в реальном мире всё довольно просто. Как только у них перед глазами будут примеры из реального мира, что какая-то свободная технология эффективно справляется и держит удар государства, они просто включают её в свою картину реального мира. Так, любой реалист точно знает, что в интернете ничего невозможно заблокировать, это простой и понятный легко наблюдаемый факт. И реалист сам будет смеяться над наивными мечтателями из какого-нибудь Роскомнадзора, в манямирке которого внесение ресурса в реестр блокируемых ресурсов немедленно уничтожает соответствующую информацию или сервис. Аналогично, для реалистов не подлежит сомнению, что государство не в состоянии заблокировать переводы в биткоинах, а потому вполне закономерно воспринимают комплекс аннтиотмывочного законодательства как некий набор плохо работающих заклинаний, который не стоит принимать близко к сердцу. Так что просто кормите их фактами из жизни, и через какое-то время они сами будут высмеивать наивных этатистов, которые хоть в чём-то ориентируются на этот жалкий рудимент семнадцатого века, так называемое государство.

К адептам идеи не трогать работающее также нетрудно найти подход. Они в целом психологически готовы поддержать такую концепцию, как «всё новое — свободно». Им можно продемонстрировать, как то или иное начинание прекрасно работало и развивалось после своего появления, а потом приходило государство и начинало чинить то, что работает. После этого обычно начинало работать хуже. Это и попытки госрегулирования интернета, и закрепощение сферы электронных переводов, и режимы KYC в банках и на биржах, и всевозможные платформенные сервисы, вроде убера — везде принцип «работает — не трогай» нарушался именно государством. Точно так же оно норовит залезть вообще в любые добровольные сделки. Наконец, можно привести многочисленные примеры того, как государство чинит уже работающие механизмы, относящиеся непосредственно к функционированию государства. Граждане научились добиваться относительно честного подсчёта голосов на выборах — государство меняет закон о выборах, усложняя для граждан возможность контроля фальсификаций. Появляется опасность ухода округа к оппозиции — государство занимается джерримендерингом или снимает оппонента с выборов. Короче говоря, государство настолько активно само нарушает принцип не чинить работающее, что предлагать не трогать государство, потому что оно работает — оказывается по меньшей мере непоследовательным.

Осталось разобраться с аргументом про failed state. Здесь основной контраргумент в том, что это состояние возникает не из-за того, что люди стремились к анкапу. Failed state всегда возникает после диктатуры. Если диктатура игнорировала реальность, наживала себе внешних и внутренних врагов, накапливала критические уязвимости в системе — то в конце концов государство ломалось, оставляя граждан нищими, разобщёнными и некомпетентными в том, что касается мирного сотрудничества. Это и порождало ситуацию failed state, когда люди доверяют лишь самым крепким социальным связям, самым грубым аргументам, вроде угрозы оружием, и самым краткосрочным стратегиям, поскольку в условиях сильной неопределённости нет смысла планировать вдолгую.

Соответственно, если граждане уже сейчас учатся доверять слабым социальным связям, планируют вдолгую, не включая в свои планы государственные подачки, и не основывают свои стратегии обогащения на грабеже — то чем их больше, тем менее вероятно появление failed state, когда очередная диктатура навернётся. Ряд стран, не сумевших одолеть свою диктатуру, тем не менее не свалились в failed state после смерти диктаторов, а принялись строить нечто более пристойное. В качестве примера хорошо подходят Испания и Португалия. Получается, что чем активнее сторонники диктатуры выкорчёвывают в стране гражданское общество, пусть даже и нелояльное диктатору, тем выше вероятность, что это закончится failed state. Так что они попросту не туда воюют.

С таким гражданским обществом предпоследней диктатуре Европы, например, failed state уже не грозит