Для нас интереснее всего то, что рынки предсказаний одновременно являются священной коровой сразу либертарианцев и рационалистов. За экономическую сторону вопроса отвечает, естественно, Людвиг фон Мизес (небольшая книга 1920 г. «Economic Calculation in the Socialist Commonwealth») и Фридрих Хайек (статья 1945 г. «The Use of Knowledge in Society»). Мизес начал с постулирования либертарианской базы о том, что без частной собственности нет свободного обмена; без обмена невозможно формирование рыночных цен; без цен невозможно никакое экономическое предсказание; без предсказания невозможно понять, будет ли выгодно строить вот здесь кафе или паб, а значит и никто ни во что не вложится и экономического роста не будет. Хайек, развил идеи Мизеса и зашел, разумеется, тоже с экономики, задавшись вопросом, чем при анкапе можно заменить Госплан. В итоге он построил концепцию «рассредоточенного знания», невыводимого научным путем, а выводимого только агрегацией мнений на местах. Таким агрегатором, работающим идеально и автоматически для него и является Святая Свободная Рыночная Цена. Рынки предсказаний берут этот тезис и применяют его к информации: вы не можете узнать истинную вероятность события через опросы или комиссии экспертов, вам нужен свободный рынок обмена мнениями.
В 1950-е настала блаженная эра государственного капитализма и ставки на события стали маргинальными, уйдя глубоко в академическое подполье. После ВМВ в США и Европе ужесточилось анти-игорное законодательство и ставки на общественно важные события приравняли к нелегальным казино или незаконной торговле деривативами, при этом, казино и биржа хотя бы уже имели юридическое обрамление для того, что бы легализоваться, а для ставок на события таким никто не заморочился. Кроме того, еще в 1928 г. в Университете Айовы (запомните место, оно нам еще пригодится) защитился Джордж Гэллап с работой «Объективный метод определения читательского интереса к материалам газеты». В 1930-е он работал журналистом и рекламщиком и один из первых применил опросы клиентов для исследования рынка. Бизнес так пошел, что в 1935 г. Гэллап основал Американский институт общественного мнения, который уже в следующем году прославился организацией первого общественного опроса кампании Рузвельта. В 1958 г. институт был преобразован в Gallup Organization и начался расцвет научной социологии. Опросы общественного мнения стали восприниматься как единственный прогрессивный и респектабельный способ узнать будущее. Прогнозы на деньги стали ассоциироваться с грязными букмекерскими конторами и маргиналами.
Одним из немногих легальных способов подружить ставки и серьезный бизнес стали хедж-фонды, работающие с игорной индустрией и в 1960-1980-е усилия большей части математиков и бизнесменов, интересующихся лудоманией, были направлены именно туда. Пионером стал Эдвард Торп, профессор теории вероятностей из MIT, который в 1962 г. написал знаменитую книгу про игру в очко «Beat the Dealer: A Winning Strategy for the Game of Twenty-One». Блэкджек является одной из самых популярных в мире игр для казино и Торп заморочился тем, что бы аккуратно подсчитать его расклады с помощью невероятной инновации тех лет – институтского мэйнфрейма компьютера IBM 704. Торп всю жизнь позиционировал себя, как академического ученого – бессеребренника, но таким он, разумеется, не был. После расчетов он одолжил $10 тыс. у бывшего букмекера и профессионального игрока Мэнни Киммела и покатил в Лас-Вегас, за выходные подняв 10% с суммы (по 1960-м нормальные деньги). Что бы развести побольше казино Торп мастерски использовал маскировку: накладную бороду, очки, парики и т.п. В дополнение к игре в блэкджек, Торп собрал команду по баккара, которая также выигрывала. Помимо того, Торп совратил известного информатика Клода Шеннона создать ему машинку для выигрыша в рулетку, тот собрал ее за год и в 1961 г. они вместе испытали компьютер в Лас-Вегасе, выставив несколько казино.
После этого ему запретили появляться во всех игорных заведения страны в любом виде и для любой игры, но Торп уже добился чего хотел. Распространение книги на пике славы было еще одним стратегическим ходом – она разошлась за несколько недель тиражом в 700 тыс. и сделала профессора миллионером. Про Киммела он в книге не писал. В 1969 г. на пике славы он основал Princeton Newport Partners — первый в истории успешный квантовый хедж-фонд, изобретя само явление. В большинстве игр казино (например, в рулетке или одноруком бандите) каждый следующий раунд не зависит от предыдущего и математическое ожидание для игрока всегда стабильно немного отрицательное (иначе бы казино не могло заработать). В блэкджеке все иначе, карты уходят в отбой и назад в колоду до конца расклада не возвращаются. Довольно очевидно, что по мере выхода карт оставшаяся колода становится предсказуемее, но казино этого не замечает до конца кона и перетасовки (до Торпа не замечало, потом правила резко поменяли). В итоге он просто рассчитал моменты для разных комбинаций карт, когда вероятность сместится в его пользу и поднимал ставки.
С хедж-фондами он придумал похожую схему заработка на ошибках других, с учетом того, что биржа – тоже самое казино и обязана подчинятся законам теории вероятностей. До Торпа люди думали, что цена опциона зависит от того, насколько сильно вырастет акция в будущем (то есть нужно было угадывать направление рынка, что нереально). Торп осознал, что это вообще не нужно и цена опциона зависит главным образом от риска (т.е. волатильности) самой акции. Он предположил, что вероятность отклонения стоимости акции от текущей цены подчиняется закону нормального распределения, т.е. кривой Гаусса (в целом довольно логично, нормальное распределение на то и нормальное, что ему подчиняется очень много случайных процессов, кроме того, имея множество биржевых таблиц за разные годы и компьютер несложно доказать это статистически). Чем больше времени проходит, тем шире становится этот колокол, то есть тем больше неопределенность. В итоге в 1973 г. Блэк и Шоулз в статье «The Pricing of Options and Corporate Liabilities» вывели свое легендарное уравнение (Black–Scholes Option Pricing Model, OPM, за которое получили премию по экономике 1997 г.), позволяющее оценить точную стоимость опциона в определенной модели поведения рынка.
Торп сделал это статистически и 4 года до них и как раз и зарабатывал с разницы того, что люди думают о цене опциона и сколько он будет стоить согласно его теории рынка. Более того, сама суть хедж-фонда заключается в выкачивании стабильной прибыли, так что Торп находил расхождения между оптимальной и реальной ценой, а затем продавал варранты и покупал акции в вычисленной пропорции. Если рынок падал акция дешевела (Торп терял деньги), но варрант обесценивался гораздо быстрее и сильнее (Торп зарабатывал на шорте). Прибыль от варранта перекрывала убыток от акции. Если рынок рос акция приносила колоссальную прибыль, которая с лихвой перекрывала убыток от шорта по варранту. Позже он применил этот подход к конвертируемым облигациям. В общем с 1970-х фундаментальный манифест всего квантового и арбитражного трейдинга заключается в том, что с акциями люди играют в казино, а хедж-фонд и есть казино, забирающее прибыль с излишне азартных. При этом уже само казино может быть смачно наказано суровой реальностью. Самым известным хедж-фондом 1990-х был Long-Term Capital Management (LTCM). В его совете директоров сидели сами Фишер Блэк и Майрон Шоулз – авторы формулы и нобелевские лауреаты, миллионеры. Они использовали абсолютно те же принципы арбитража и хеджирования и их модели показывали, что риск краха равен нулю. Но в 1998 г. случился дефолт в России и все активы, которые исторически двигались в разные стороны (и страховали друг друга), обвалились одновременно. Из-за гигантского кредитного плеча фонд едва не утянул за собой всю финансовую систему США, и его пришлось спасать консорциуму банков. Урок не пошел впрок и далее рухнули доткомы, а под конец случился 2008 г. Интересно, что годом ранее бывший трейдер Нассим Талеб опубликовал программную книгу «The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable» в которой показал, что любой хедж-фонд – это просто казино второго порядка, проигрывающее раз в 10-15 лет, зато абсолютно и совершенно катастрофически. Еще одной проблемой, кстати, является вычислительная мощность: когда каждый фонд может виртуально проспекулировать сотнями миллионов, пролезая в 0,001 секундное окно между обновлением котировок, в расчет идет даже длина кабеля от компьютера к компьютеру, причем лаги и дедлоки в таких системах несколько раз приводили к эпическим провалам на те же сотни миллионов.
Пока Торп строил Уолл-стрит, другие математики решили применить его подход к спортивным ставкам. Появились профессиональные синдикаты, которые действовали в точности как хедж-фонды: собирали деньги инвесторов, нанимали программистов и создавали статистические модели. В 1980-х годах физик-ядерщик Майкл Кент написал программу для расчета исходов матчей по американскому футболу. Вместе с Иваном Кински они основали Computer Group и первыми начали относиться к ставкам как к рынку ценных бумаг, скупая дешевые коэффициенты до того, как букмекеры успевали их скорректировать. В 1990-х австралийский игрок из семьи хорватских эмигрантов Желько Раногаец и его напарник Дэвид Уолш создали один из крупнейших в истории синдикатов для ставок на скачки. Они использовали колоссальные объемы исторических данных и вычислительную технику, чтобы находить микроскопические выгодные коэффициенты по всему миру, оборачивая миллиарды долларов. В 2000 г. появилась британская платформа Betfair — первая биржа ставок, что полностью изменило правила игры. Теперь игрокам не нужно было ставить против букмекера. Они могли ставить друг против друга, а коэффициенты двигались точно так же, как ордера на NYSE. В результате для хедж-фондов это стало сигналом: ставки превратились в полноценный финансовый рынок и так родилось понятие спортивного трейдинга. Квантовые фонды осознали, что спортивные рынки обладают колоссальными плюсами по сравнению с акциями. Во-первых, нулевая корреляция с экономикой. Если завтра случится мировой финансовый кризис или лопнет пузырь доткомов, люди все равно будут смотреть футбол, а мяч будет круглым. Для диверсификации портфеля это идеальный актив. Во-вторых, высокая краткосрочная ликвидность: сделка (матч) закрывается за 90 минут и деньги не замораживаются в долгих позициях. В итоге с середины 2000-х крупнейшие квантовые хедж-фонды начали открывать специализированные спортивные подразделения или покупать готовые синдикаты. Одним из самых ярких примеров стал Тони Блум, очередной математик, на сей раз из Кембриджа. Он основал компанию Starlizard, которая официально предлагает услуги спортивной аналитики, но структурно это чистокровный хедж-фонд. Starlizard использует сложнейшие алгоритмы, учитывающие даже погоду и настроение игроков, чтобы находить перекосы на рынках ставок в Азии, а на доходы фонда Блум в итоге купил английский футбольный клуб «Брайтон» и вывел его в Премьер-лигу. Аналогично, математик из Оксфорда Мэттью Бенхэм, работавший изначально на Блума, создал свою аналитическую компанию Smartodds и купил клуб «Брентфорд» (похоже у англичан это такое хобби).
Сегодня на игорных рынках серьезно впахивает множество математиков и специалистов в Data Science. Гиганты казино и ставок (Flutter, Entain, Evolution Gaming) — это по сути технологические ИТ-компании. Математики здесь нужны, чтобы писать алгоритмы автоматического выставления коэффициентов (буквально: прокатился мяч по полю — вероятность гола изменилась на 0.2%), а также вычислять слишком умных игроков и банить их. Против индустрии работают синдикаты ставочников и спортивные хедж-фонды, которые скупают недооцененные ставки и наживаются на этом. Их алгоритмы собирают терабайты статистики — от данных со спутников, до трекеров на теле спортсменов, после чего начинается поиск арбитража. Скорость обновления коэффициентов у разных букмекеров отличается на доли секунды. Математики пишут роботов, которые успевают совершить операцию до того, как рынок придет в баланс. Интересно, что платят за весь этот праздник жизни те самые скуфы с банкой пива, которые орут ГОООЛ!! и сжимают в руках квитанции ближайшего букмекера и платят они царски – со всего мира набегает, как мы уже говорили, более $100 млрд в год (в пересчете на планету считайте что каждый ребенок, даже новорожденный, каждая женщина из Зимбабве и каждый уйгурский дед раз в месяц отдает ставочникам минимум $1).