SperryUNIVAC

Поводом для статьи стало упоминание мной Гонконга в отзыве на лонгрид о пользе диктаторов, в контексте того, что не все азиатские тигры были примерами экономического дирижизма. Согласившись в целом с тезисом, Сперри счёл важным поведать о гонконгском чуде достаточно полно, чтобы он не оставался сноской к истории о корейской микроэлектронике — примечание Анкап-тян.

Начало истории

До ВМВ наиболее передовым и развитым городом Азии был Шанхай. Его называли китайским Парижем благодаря его роскошной архитектуре, моде, бульварам, кофейням и театрам, китайским Нью-Йорком из-за экономической мощи, роста небоскребов и статуса финансового центра, китайским Лондоном из-за центра колониальной активности, огромного порта и колоссальных объемов торговли, китайским Берлином из-за его передовой культурной и интеллектуальной активности, экспериментов в искусстве, театре и кинематографе и даже китайским Марселем из-за его многонационального населения и всех видов пороков, мафии и преступлений. Гонконг же в это время был унылой и мелкой военно-торговой базой британского флота. Все изменил приход японцев. Шанхай был захвачен почти сразу, в 1937 г., в процессе жестоко разрушен, оккупация продолжалась 8 лет, до конца войны. Город потерял 40% населения: из 3,5 млн жителей 1,5 млн были уничтожены японцами, умерли от пыток, в концлагерях, от голода или болезней. После войны Шанхай представлял собой постапокалиптический пейзаж, до его восстановления в качестве важнейшего экономического и культурного центра Азии прошло несколько десятилетий. В Гонконг японцы пришли на 4 года позже, но были не менее жестоки. Из 1,6 млн довоенного населения к концу оккупации в живых осталось не более 600 тыс. Некоторым повезло сбежать, прочих несчастных японцы заморили рабским трудом, голодом, болезнями и систематическими чистками. Сам Китай был невероятно разгромлен, зверства японцев были беспрецедентными со времен нашествия Чингисхана и столь же бесстыдно и откровенно жестокими.

Гитлер до самого конца крайне смущался темы Endlösung и предпочитал делать все в тайне настолько, что до сих пор не найдено ни одного его подлинного (даже секретного) письменного приказа о начале или ходе Холокоста, равно как не существует никаких документальных свидетельств о его существовании среди документов высших чиновников NSDAP, даже тех, кто непосредственно отвечал за его реализацию. Японцы такой сентиментальностью не страдали: командующий японской Экспедиционной армией в Китае генерал Ясудзи Окамура, циничный маньяк, провозгласил для оккупированных территорий «стратегию Трёх всё» (三光作戦): «Убей всё, сожги всё, разграбь всё». В соответствии с ней все мирное население экстерминировалось, все полезное, от зерна до гвоздей, конфисковывалось и увозилось в Японию, все оставшееся же сжигалось и разрушалось. Четыре года оккупированные территории подвергались этой процедуре, были убиты более 10 млн китайцев, вся промышленность и сельское хозяйство уничтожены, целые города и деревни стерты с карты. Столь разрушительного эффекта от ВМВ в таком ужасающем масштабе не познала более ни одна территория. Последствия для Китая были сравнимы с массированной ядерной бомбардировкой, там, где прошла Императорская армия, не оставалось ничего уцелевшего. Треть Шаньси превратилась буквально в сожженную пустыню, в округе Чанчао было полностью уничтожено 90% деревень вместе со всеми их жителями. Шанхайским трибуналом Ясудзи Окамура был… признан в итоге невиновным в военных преступлениях, так как сотрудничал с американской оккупационной администрацией, и репатриирован на родину, где умер героем в 1966 г., окруженный почетом и уважением. Несложно догадаться, какую радость этот факт вызывает в КНР до сих пор.

А вот на Гонконге, тем не менее, в итоге ВМВ сказалась положительно: как только контроль над городом восстановили британцы, с 1945 г. в него начался поток беженцев с разоренных территорий, так как там был порт, была жизнь и хоть какой-то порядок и возможность заработать. К 1949 г. и победе Мао над Гоминьданом количество беженцев достигло максимума: все, кто не смог сбежать на Тайвань, но не хотел жить под коммунистами, пытались укрыться в Гонконге. Вторая волна беженцев пришлась на Большой скачок 1958–1960 гг., а третья и последняя — на Культурную революцию. В 1945 г. в полуразрушенном городе жило около 600 тыс. человек, а в 1946 г. уже довоенные 1,6 млн. 1949 г. добавил еще 500 тысяч, к 1960 г. жителей уже было 3 миллиона, а к 1970 г. — больше 4-х. Британская администрация мудро распорядилась таким невероятным притоком рабочей силы: колониальные фабрики Бангладеш, Индии и Пакистана были для них потеряны (временно, конечно, с 1960-х производство для белых хозяев стало возвращаться и туда), а Гонконг, хоть и маленький, но был расположен стратегически очень удобно и имел почти неисчислимые трудовые ресурсы, умолявшие о работе. Так был ли там вожделенный ультралиберализм, который и принес Гонконгу его процветание, окончательно доказав превосходство капиталистической системы над социалистической? И да, и нет. Историю Гонконга можно четко разделить на три части: до финансового секретаря (кто-то типа министра финансов колонии) Джона Коупертвейта, при Коупертвейте и после него, вот с этого мы и начнем.

Экономическое возвышение Гонконга за счет огромного притока дешевой рабочей силы не было изначальным британским планом (в духе «давайте построим идеальную машину производства дешёвых китайских рабочих»), скорее там произошло эволюционное приспособление колониальной администрации к обстоятельствам. Как уже говорилось выше, простая военно-морская британская база, еще и погромленная японцами, фактически получила за 15 лет три огромных волны переселения с материка, и государство оказалось перед выбором: позволить городу превратиться в гигантскую систему трущоб либо каким-то образом социализировать издержки индустриализации. Логично, что оно выбрало второе. Отсюда и возникает знаменитая гонконгская комбинация: очень дешёвая рабочая сила + очень дешёвая государственная социальная инфраструктура + очень низкие налоги + отсутствие широкого перераспределения доходов. В итоге родилась максимально необычная схема, которую сложно было бы масштабировать на любой другой город или страну, потому что стартовые условия радикально отличались. Никакое другое место в мире не могло похвастаться тем, что еще 70 лет назад в него вломилась пара миллионов китайцев с возгласом: «Моя хорошо работать за миска риса и крыша над головой, деньги не нужны». Британцы просто мастерски разыграли выпавшие им карты, выбив из них максимум профита. Рабочих жестоко эксплуатировали, особенно в ранний период, но одновременно государство снижало стоимость их воспроизводства. По сути, британцы на первых порах превратили весь город в колоссальный государственный барак для миллионов рабочих, откуда корпорации могли свободно черпать живую силу.

Как это вообще работало? Вначале британцы озаботились жильем, а так как вся земля в городе находилась в собственности колониальной администрации (а население было нищим), то жилье автоматически стало социальным и государственным (причем практически все). Восстанавливая Гонконг после японской оккупации, британцы сделали многое, чтобы работники жили по-человечески: в городе невероятными темпами развивалась инфраструктура, строились дома, больницы и дороги, открывались магазины. Гонконг никогда не был чистым laissez-faire обществом, потому что всей землей владело исключительно британское правительство и сдавало ее только в аренду. Еще в начале 1950-х огромное количество людей жило в самодельных трущобах. После чудовищного пожара в районе Shek Kip Mei в декабре 1953 г. без крыши над головой осталось 53 тыс. чел., именно эта катастрофа заставила администрацию начать массовое строительство государственного жилья. К 1965 г. население такого жилья достигло уже около миллиона человек, и Гонконг стал колоссальным азиатским мегаполисом.

Benevolent Dictators Not For Life

Руководили городом в это время последовательно сэр Роберт Блэк (до того 2 года был губернатором Сингапура, затем с 1958 по 1964 гг. возглавлял Гонконг) и сэр Дэвид Тренч (бывший губернатор Соломоновых островов с 1961 по 1964 гг., затем возглавлял Гонконг до 1971 г.), а финансовым секретарем был с 1961 по 1971 г. шотландец (кто же еще, у британцев роль евреев играли шотландцы) Джон Коупертвейт. Это трио и стояло у руля модернизации города и превращения его в современный экономический центр. Коупертвейт был очень интересным человеком, одним из великих титанов азиатских экономических чудес, наряду с Пак Чон Хи и Ли Куан Ю. Его философия, которую с подачи Милтона Фридмана часто неверно называют чистым laissez-faire, на самом деле была совершенно иной. Во-первых, он был не догматик, а прагматик и на идеологию вообще плевал, не подгоняя под нее жизнь, а подгоняя ее под жизнь. Именно поэтому его нельзя (как и всех по-настоящему великих лидеров) просто так проклассифицировать, потому что Коупертвейт сочетал в себе все и сразу: от фашизма и социализма до неограниченного капитализма, лишь бы это функционировало. Он не был рабом какой-то конкретной философии, он брал отовсюду разнообразные кусочки и вставлял их в нужные места, чтобы система работала.

Базовым подходом к проблеме (имеется мегаполис на несколько миллионов нищих людей, как заставить его эффективно работать?) для Коупертвейта стало четкое понимание, что некоторые вещи государство делает намного лучше любого частного бизнеса, а некоторые вещи бизнес делает намного лучше государства (причем он еще и не был фанатиком и спокойно сдвигал границы того, что кто может делать лучше, смотря на реальную жизнь). Государство, с его точки зрения, совершенно не умеет управлять никаким бизнесом. Чиновник — это не бизнесмен, у него совершенно иные компетенции и склад ума, да и вообще сама жесткая ригидная административная структура бюрократии противоположна идее бизнеса. Поэтому бизнесом должны заниматься бизнесмены, а государство не должно им указывать, как это делать. В том числе государство не должно им указывать, как им обращаться с рабочими, сколько им платить, в каких условиях они должны работать и т.д. и т.п. Сами разберутся. В результате средний рабочий день типичного гонконгца составлял 12 часов без выходных и отпусков (отпуск в 14 дней можно было получить, как правило, только после 10 лет на рабочем месте). Средний немец работает около 1370 часов в год, француз — 1500, русский — 1900, для сравнения: в Японии типичный работник вкалывает и того меньше — 1700 часов в год. В Южной Корее при гиперкапитализме чеболей они пашут совершенно бесчеловечные 2100 часов, а в Гонконге при Коупертвейте пахали… более 2600.

Что они получали взамен? От бизнеса — вообще ничего, только минимальные зарплаты (не всегда достаточные, чтобы не помереть с голоду). Ура, laissez-faire наступил? Как бы не так. Наоборот, Гонконг был крайне жестким developmental state колониального типа, эталоном британского подхода к управлению трудовыми ресурсами государства. Забавный кажущийся парадокс: Гонконг при британцах можно одновременно описать как одну из самых либеральных экономик мира и как город, где государство очень глубоко вмешивается в воспроизводство человеческого капитала. Разгадка этого парадокса проста: британское правительство вмешивалось совсем не там, где обычно ищут государственный социализм. Оно не занималось перераспределением доходов от капиталистов к рабочим через налоги, социальные отчисления, пособия и прочее жесткое трудовое законодательство. Оно просто обеспечивало за свой счет рабочим все то, что обычно социалисты требуют от буржуя-капиталиста, а вот зарплаты и условия работы оставляло свободному рынку.

Коупертвейт считал, что государство должно и обязано заниматься тем, в чем оно сильно и в чем слаб бизнес: созданием единой инфраструктуры. Он строил дороги, мосты и порты, социальное жилье и социальные больницы, поддерживал четко работающую полицию, некоррумпированные суды и вообще фактически взял на себя все те проблемы, которые в государствах всеобщего благосостояния перекладывают на работодателя. Обычно под социализмом понимают ситуацию, когда буржуй-эксплуататор эксплуатирует как можно меньше, так как ему всячески мешает государство: давит его профсоюзами, жестким трудовым кодексом, законами о минимальной зарплате, отпусках, соцобеспечении, медпакете и прочем. Коупертвейт считал это ересью и коммунизмом. С его точки зрения, бизнес ничего рабочему не должен, а вот государство — должно. И поэтому все эти расходы оно берет на себя. Резонный вопрос: стоп, а деньги-то на все это великолепие откуда? У нас же еще и налоги низкие? Ответ очень простой: Коупертвейт, как подобает британскому администратору и шотландскому экономисту, верил в то, что государство обязано сделать все, чтобы никто у него не умер с голода, но не обязано делать что-то сверх этого. В результате вся его социалка проходила по самой нижней минимальной границе выживания, но держалась на ней железно. Жилье было у всех (пусть даже легендарные «собачьи клетки» на 20–30 человек на таком же количестве квадратов), медицина была у всех (пусть и самая базовая, например, в 1963 г. открылся Queen Elizabeth Hospital; уже после него, с 1971 г., произошёл существенный перелом: медицина стала универсальной по доступу, с очень сильным субсидированием), а умирающие как раз-таки получали точечную финансовую помощь и переставали умирать. Благодаря такой схеме бюджет Гонконга сходился с профицитом каждый год (более того, с 1970-х он даже начал кредитовать метрополию, скатившуюся к тому моменту в полный мрак кривого социализма), налоги с корпораций были минимальны, а социальное обеспечение все равно гарантировано.

Подчеркну еще раз эту мысль. Коупертвейт не был противником сильного государства в физическом смысле. Он был противником государства, пытающегося заменить рынок там, где рынок однозначно справится (с его т.з.) профессиональнее. Коупертвейта раздражала сама идея, что чиновник способен лучше предпринимателя определить, какую отрасль развивать, какие предприятия субсидировать, куда направить капитал, какую технологию внедрять, какие отрасли считать стратегическими, какие показатели экономики следует оптимизировать (кстати, в этом его фундаментальное отличие от КНР, хотя во многом они похожи во взглядах на соотношение бизнеса, социалки и государства). Коупертвейт настолько не любил экономическое планирование, что не хотел даже собирать экономическую статистику, т.к. считал её ненужной для практической работы правительства. В 1960-е Гонконг долго не имел полноценного набора национальных счетов, а Коупертвейт весьма скептически относился к идее систематического расчёта экономических агрегатов. Отсюда возник анекдот о том, что позднее он якобы говорил Милтону Фридману «если дать чиновникам статистику, они начнут использовать её для планирования». Его основной идеей было не дать государству превратиться в социалистическую или кейнсианскую экономическую систему. Иронично, что в самой Великобритании в это время происходило примерно обратное движение.

Налоги все время оставались крайне низкими, но в этом была хитрость и тонкость. Гонконг не был, как Сингапур, Япония или Южная Корея самостоятельным государством. Он был точкой на карте, которая генерировала Британии половину ее заморских доходов за счет развитого бизнеса. В итоге правительство поступило очень мудро, заключив сделку со всеми. Жителю Гонконга государство не обещало высокий доход, но обещало полицию на улицах, суды и порядок, простую школу, простую больницу и простое жилье, а если человек не может больше работать – то минимальный паек, спасающий от голодной смерти. Предпринимателям Гонконга государство обещало взять на себя весь геморрой с социальным обеспечением их рабочих и, собственно, хорошо плодящуюся, неприхотливую рабочую силу под любые задачи в огромном количестве. При этом по мере развития индустриализации реальные доходы населения все-таки, хоть и медленно, но росли, поэтому низкие зарплаты в Гонконге сосуществовали с в целом более высоким реальным уровнем жизни, чем можно было бы ожидать, глядя на эти зарплаты. Такая удивительная гонконгская социально-экономическая модель во многом и объясняет, почему после 1997 г. КНР не имела никакой необходимости ломать существующую систему: она и так уже представляла собой очень эффективный компромисс между интересами капитала и социальной стабильностью, характерный и для самого Китая. Он не принёс в Гонконг социальное государство — значительную его часть британская администрация создала ещё до передачи территории, скорее, КНР унаследовала уже сформировавшуюся систему и затем стала постепенно её расширять и перестраивать.

Модель Коупертвейта была не антигосударственной, а своеобразным разделением труда. Государство при нем жестко контролировало полицию, суды, порт, дороги, землю (ее вообще на 100%) и выдавало все базовые социальные услуги: образование, медицину, жильё и финансовую помощь в случае форс-мажоров. Рынок контролировал производство, инвестиции, торговлю, распределение капитала, зарплаты, выбор технологий и то, что происходило с рабочими за стенами заводов. Если под laissez-faire понимать «государство не вмешивается в предпринимательские решения» — практически да, Гонконг так и работал. Если понимать буквально «государство почти ничего не делает» — совершенно нет. При этом Коупертвейт обладал гибким пониманием, куда государство будет вмешиваться, а куда нет и определял это не догматически, а по ходу и эмпирически, исходя из здравого смысла и общего блага.

Например, Гонконг имел хроническую проблему с пресной водой: собственных ресурсов было мало, а зависимость от поставок с материка создавала серьёзный риск. Коупертвейт признал, что здесь рынок сам по себе не решает проблему полностью, потому что водоснабжение обладает свойствами естественной монополии и осознал, что государство должно обеспечить минимально необходимую систему водоснабжения (что и было построено за государственный счет). Дальше он снова включал рыночную логику: не субсидировать воду просто ради удешевления её для потребителя, а стремиться к тарифам, отражающим предельные издержки. То есть логика у него была не «вода жизненно необходима, значит государство должно сделать её дешёвой», а «вода — это естественная монополия, значит государство должно обеспечить инфраструктуру, но цена всё равно должна подавать экономический сигнал». Также он, наоборот, мог снять регулирование, если считал, что рынок способен справиться лучше, например, ослабил регулирование телефонной отрасли, потому что считал, что чрезмерный контроль здесь неоправдан.

Одним из самых одиозных решений Коупертвейта на посту Финансового секретаря стала его борьба с государственными школами, которые уже существовали в Гонконге, но их было мало. До самого конца своей работы сопротивлялся введению всеобщего субсидируемого образования, хотя сторонники реформ требовали расширить государственное финансирование школ. В итоге он почти уничтожил государственное образование и до сих пор поколение гонконгцев, родившихся при его власти, безграмотно. Нельзя сказать, что он не ошибался и в другом, например, Коупертвейт уничтожил проект железной дороги, так как считал любой общественный транспорт социализмом (дорогу построили уже после его ухода с поста, насколько она нужна говорит тот факт, что сейчас она самая загруженная и самая прибыльная ж/д ветка мира). В чем-то он вообще был убежденным меганезийцем (причем реально, именно эта философия ему, пожалуй, бы максимально подошла). Коупертвейт зарубил например кучу проектов полезных туннелей (которые построили в будущем) на простом основании: если проект не может быть достаточно убедительно обоснован экономически здесь и сейчас, не надо автоматически считать, что государство должно его построить. Почему именно государство? Почему именно сейчас? И почему налогоплательщик должен за это платить?

Его государственные регуляции всегда проходили по самой границе биологических возможностей человека и именно потому, что он уничтожил регуляцию труда и жилищного строительства, гонконгцы пахали так, как не пахали даже корейцы и ютились в клетках в три яруса (и массово сбегали от Коупертвейта в Коулун – китайский анклав, где британское правительство не имело власти – и жили там по анархии). Бесплатное всеобщее образование 1970-х — это уже в значительной степени отход от собственно коупертвейтовской модели, связанный с последующим курсом губернатора Мюррея Маклехоуза, который расщедрился настолько, что ввел в 1978 г. даже бесплатное 9-летнее образование. В 1960-е Гонконг стремительно индустриализировался, и вполне естественным казался вопрос: а не следует ли правительству выбрать перспективные отрасли и помочь им? Коупертвейт отказался от промышленной политики в таком смысле. Даже когда предлагалось хотя бы выбрать несколько отраслей и развивать человеческий капитал под них, он предпочитал общие условия для бизнеса, а не поддержку конкретных победителей. Образование работников? Ну-у.. возможно, хотя еще надо обосновать, почему умный работник работает лучше и почему государство должно за это платить, может и так обойдется. Образование работников специально для «национальной отрасли X»? Подозрительно попахивает комми!

Фактически, каждое его решение проходило своеобразный фильтр вопросов и ответов. Рынок может сделать это сам? Если да – не вмешиваться. Перед нами естественная монополия или фундаментальная общественная функция? Если да – государство забирает ее себе в управление. Вмешательство неизбежно? Если да – делаем его максимально рыночным. Есть ли твердое доказательство, что предлагаемое государственное вмешательство улучшит ситуацию? Если нет – ничего не делаем. Эта логика хорошо объясняет, почему он одновременно мог быть противником субсидирования образования, контроля аренды и строительства железных дорог и при этом совершенно спокойно принимать государственное водоснабжение, инфраструктуру, полицию, суды и социальные программы. Его можно было бы назвать минархистом, но Коупертвейт был не фанатиком, а радикальным институциональным скептиком. Минархист говорит: «вот правильный список функций государства», Коупертвейт говорит: «докажите мне, что государство действительно способно сделать это лучше рынка и я это сделаю». Кроме того, он не считал, что государство должно пассивно сидеть сложа руки. Оно должно создать условия, инфраструктуру и правовую среду — а затем отойти с дороги. Даже его преемник Хэддон-Кейв позже подчёркивал, что речь идёт не о буквальном невмешательстве, а об отказе государства планировать распределение ресурсов частного сектора.

Интересно, к слову, что в Гонконге до сих пор сохранилась старая британская традиция частной банковской эмиссии. Правительство Гонконга выпускает только младшую банкноту HK$10 и чеканит монеты, а банкноты HK$20, 50, 100, 500 и 1000 выпускают три коммерческих банка: HSBC, Standard Chartered Bank и Bank of China Hong Kong, они отличаются даже дизайном. Это старинная британская модель эмиссии бумажных денег. По ней государство не обязательно само производит деньги, оно просто создаёт правила, резервный механизм и конвертируемость, а коммерческие банки осуществляют непосредственную эмиссию банкнот. В XIX в. банкнотами Гонконга вообще занималось множество частных банков. Например, Chartered Mercantile Bank начал выпускать банкноты в 1857 г., различные банки входили и выходили в систему, некоторые банкротились, в итоге осталось два, а Bank of China начал выпускать гонконгские банкноты в 1994 г.

В общем и целом нельзя сказать, что Коупертвейт искоренял социализм и был сторонником чистом laissez-faire, скорее он сознательно не позволил Гонконгу пойти по пути британского послевоенного экономического планирования и государства всеобщего благосостояния, одновременно сохранив довольно существенное государственное влияние там, где оно, по его мнению, создавало условия для рынка. Все это привело к тому, что Гонконг действительно стал самым благоприятным для корпораций городом мира, настоящим Найт-сити из игры Cyberpunk 2077. В итоге темпы роста экономики Гонконга превзошли США, Японию и Южную Корею, даже сейчас это один из самых богатых городов планеты (наравне с ним разве что Сингапур, Лондон и Москва), в городе находится небоскребов больше, чем в Нью-Йорке или Токио, ВВП крошечной территории сравним со всем ЕС. Неудивительно, что Милтон Фридман считал Гонконг лучшим городом в мире, наглядно доказавшим превосходство капитализма над плановой экономикой, хотя, как мы видим, на самом деле система работала куда тоньше и главное – под контролем государства.

Ультра-авторитарная конституционная бюрократия с верховенством права

Наконец, ответим на вопрос, был ли Гонконг диктатурой? О да, и еще какой. Основными документами, регламентирующими его политическую жизнь были Letters Patent и Royal Instructions, изданные в 1843 г. почти не менявшиеся с того времени. Они определяли колониального генерал-губернатора Гонконга, как лицо, представляющее британскую монархию и имеющее всю полноту военной, судебной и административной власти. Губернатор опирался на два совета Executive Council и Legislative Council, но был председателем обоих, одновременно являясь кем-то вроде президента, премьер-министра, главнокомандующего армией и главного судьи колонии. Он лично назначал почти всех колониальных чиновников, лично утверждал бюджет, отправлял правосудие и разбирался с защитой колонии и порядком в ней. В целом это была довольно типичная британская колониальная схема XIX в. Только в 1888 г. правила были изменены так, что для принятия законов требовались уже не только рекомендации, но и согласие Legislative Council, впрочем, добиться его было несложно, т.к. большая часть членов совета назначалась самим губернатором. Executive Council являлся правительством колонии, однако есть небольшая тонкость: губернатор вообще не был обязан автоматически следовать совету ExCo и точно также назначал его членов.

В эпоху Коупертвейта никаких демократических выборов не было и в помине, не говоря уже от том, что бы власть имели сами жители города или даже представители бизнеса. Британские принципы были нерушимы: раз уж государство не лезет в бизнес, то и бизнес не должен совать свои руки в управление колонией. Очевидно, что в этом вопросе существовала легкая ироничная асимметрия: государство не лезло в бизнес исключительно из доброй воли и своих философских принципов, а вот бизнес не мог лезть в государственные дела даже в теории, потому что у губернатора были солдаты. Финансовый секретарь же назначался короной и отчитывался только королю и губернатору (он даже не обязан был делать это перед Парламентом в Лондоне), причем в его власти был контроль над бюджетами, налогами (он мог убрать их или поднять и никакие жители или корпорации не имели тут права голоса и близко), государственными расходами, эмиссией денег (он мог разрешить или запретить ее любому коммерческому банку по желанию левой пятки и оспорить это было почти нереально) и вообще всем экономическим управлением.

Объясняя вышесказанное в двух словах: Коупертвейт имел практически неограниченные права в одиночку щемить кого угодно и как угодно, назначая и снимая штрафы, регуляции, налоги и субсидии и никто не мог повлиять на его решение, кроме Его Величества и генерал-губернатора. Простые гонконгцы же имели британский common law для жизни, британские суды и полицию, право собственности, ограниченное право собраний и свободы слова и практически неограниченное – коммерческой деятельности (хотя были применены стандартные практики лицензирования в медицине и пищевой промышленности, в Коулуне, кстати, они, разумеется, не действовали, так что туда стекались подпольные врачи и мясники). Кроме того, каждый житель имел полное право в любой момент времени пожаловаться губернатору на несправедливость жизни, а губернатор имел полное право послать его прямо и налево.

Если Коупертвейт хотел провести какое-то принципиальное изменение в бюджете, то единственный вопрос, который его по-настоящему интересовал: согласен ли его непосредственный начальник, т.е. генерал-губернатор. С учетом, что администрация колонии, как правило, формировалась из опытных людей с +\- одинаковым бэкграундом и пониманием проблемы и неплохо срабатывавшихся – такой проблемы практически никогда не возникало. Генерал-губернатор не стал бы назначать своего Финансового секретаря из людей, которым не доверял, с которыми бы не мог работать или к которым бы не прислушивался.

Допустим, Коупертвейт хочет изменить налоговую систему всей колонии. Поскольку у нас полное верховенство права, мы не можем сделать это волюнтаристски, но поскольку у нас также авторитарная бюрократия, то вопрос становится чисто техническим. Так что Коупертвейт готовит свое предложение и получает санкцию губернатора. После этого он выдвигает его в LegCo и, так как члены совета назначены губернатором, Коупертвейт, имея его благословение, легко получает формальное согласие и налог меняется.  А что если LegCo начинает возражать? Тогда Коупертвейт должен защищать предложение публично перед Советом, впрочем, за время его пребывания на посту Совет ни разу не проголосовал против Финансового секретаря.  Это особенно хорошо видно по его знаменитому сопротивлению расширению экономической статистики: члены Совета задавали ему вопросы о национальных счетах, а он прямо отвечал, что необходимых данных правительство не имеет и, по его мнению, не нуждается в них в том объёме, которого требовали советники. Что забавно – никакой статистики они так при нем и не получили.

LegCo состоял из следующих членов. Кроме Финансового секретаря в него входил Секретарь колонии, Генеральный прокурор, Секретарь по делам Китая, Директор общественных работ, Директор медицинских и санитарных служб, Комиссар труда, Директор социального обеспечения, Директор торговли и промышленности, Директор городских служб и Окружной комиссар. Все они назначались губернатором и каждый отвечал за свой фронт административных работ. То есть, если Директор общественных работ выступал перед  LegCo и просил еще HK$50 млн. на дороги, то он состязался с Финансовым секретарем перед Советом, доказывая, что это нужно. Как мы знаем, при Коупертвейте такие штуки проходили редко, сколько бы у него не клянчили денег на образование – он ни разу не дал. Коупертвейт был обязан объяснять свою политику, но только перед губернатором и своими коллегами – администраторами из LegCo и не обязан был получать какое-либо демократическое одобрение. В итоге какой-либо либеральностью Гонконг и не пах. Экономически он имел огромную свободу, но она была делегирована ему колониальной администрацией и в любой момент могла быть отнята обратно. Политически же никто из его жителей свободы не имел, включая даже самого генерал-губернатора, который был обычным наемным администратором и мог быть снят королем так же, как назначен. Правили городом бюрократы, которые были ограничены только короной, common law и принятыми ими административными процедурами. Гонконг был свободным рынком не потому, что у общества было много политической власти, а потому, что общество не имело политической власти вообще, а бюрократия сама была идеологически настроена на невмешательство.

От кукол Барби к микроэлектронике

Кого, кстати, Коупертвейт привлек в Гонконг из корпораций? Да практически всех. Сердцем промышленности города изначально стал, разумеется, знаменитый британский текстиль. На 1966 г. он составлял 40% индустрии Гонконга и 25% от общего экспорта. Крошечная точка на глобусе производила около 5% текстильных изделии мира и 30% от всего британского производства. Второй важной (и часто недооцененной) отраслью стала игрушечная. К 1969 г., когда советские дети играли чугунными машинками и жуткими пупсами, их счастливые американские, европейские и британские одногодки развлекались со всеми видами солдатиков, конструкторов, Барби и т.п., причем 10% всех игрушек мира изготавливались в Гонконге (в самой Британии только 1,5%). Гонконг десятилетиями был лидером индустрии, уступая в этом вопросе лишь Японии. К 1969 г. город также экспортировал 15% всех дешевых кварцевых часов. В целом вся промышленность небольшого города составляла по мощности примерно 7,5% от промышленности Британии.

Больше всего нас интересует электроника и ее в Гонконге хватало – вообще это первая точка в Азии в которой Запад открыл сборочные филиалы. Европейцы (и что забавно – японцы!) тут подсуетились почти одновременно с американцами. В 1952 г. самый первый филиал в Азии открыла Texas Instruments и именно в Гонконге. К ней вскоре добавилась Motorola (1954 г.), RCA и Philips (1955 г.), General Electric (1956 г.) и Sylvania Electric Products (1958 г.). Первым японцем на китайской земле стала NEC (1957 г.), затем Sony (1958 г.), Toshiba Corporation (1959 г.) и Sharp Corporation (1959 г.). Изначально эти компании вывели на аутсорсинг только производство простейших комплектующих, в основном радиоламп, которых в 1950-е требовались чудовищные объемы для всего, от радиоприемников до военных радаров и мэйнфреймов.

Конечно, заводы радиоламп недолго пребывали в одиночестве. Уже в 1960 г. Philips переносит в Гонконг сборку радиоприемников целиком, в 1961 г. Sylvania строит завод осветительных приборов, General Electric добавляет завод по сборке телевизоров в 1962 г., в 1962 г. Canon завод фотоаппаратов, а в 1963 г. в Гонконг приходит собирать аудиотехнику сама Sony Corporation! Полноценные сборочные линии открываются как грибы после дождя: 1963 г. Toshiba и Zenith Electronics (элитная американская компания теле- и аудиоаппаратуры), 1964 г. Sharp (крупнейший завод калькуляторов и кварцевых часов) и Olympus Corporation, 1964 г. Mitsubishi Electric, а в 1965 г. свершается знаковое событие: переезд в Гонконг микроэлектронных заводов Fairchild Semiconductor и Western Electric. В том же году Hewlett-Packard начинает собирать там свои знаменитые осциллографы, а немецкая Grundig аудиотехнику. Годом позже ее же начинают изготавливать Hitachi, Nippon Columbia (под знаменитой маркой Denon) и RCA.

В 1967 г. к ним присоединяется Matsushita Electric (и собирает там бренды Panasonic и National), а Texas Instruments, Signetics и Honeywell вслед за конкурентами из Fairchild открывает полупроводниковый завод. Приходят и фирмы помельче, например, Emerson Radio (1968 г.), продолжают прибывать в том же году японцы (Fujitsu строит завод бытовой техники) и немцы (Siemens поступает аналогично). К 1969 г. телекоммуникационное оборудование начинает производить ITT Corporation и Teledyne, а с 1970-го Casio собирает часы и калькуляторы, и приходит еще одна американская микроэлектронная фирма – National Semiconductor. Своеобразным знаком качества и доверия к гонконгской сборке является тот факт, что крупный подрядчик Пентагона Bendix Corporation, собирающий авионику и военные компьютеры в 1969 г. так же переносит заводы в Гонконг.

Так что утверждение, что Гонконг не занимался микроэлектроникой немного ошибочно: Texas Instruments, Signetics, Fairchild Semiconductor,  National Semiconductor – это мощнейшие микроэлектронные корпорации (некоторые, правда, уже в прошедшем времени) и все они в Гонконге были и работали, а китайские и японские корпорации работают в этой области там и сейчас. Просто результаты их трудов менее заметны, чем смартфон.

Естественно, далеко не все из их продукции вначале идет на экспорт в Европу и США: зарождающиеся азиатские рынки не меньше белых людей хотят телевизоров, радиол и проигрывателей винила, часов, калькуляторов и пылесосов. Японцы первые нашли изящный выход из проблемы подачи бренда, продиктованный их историческим опытом дзайбацу, когда одна корпорация Mitsubishi производила вообще все: от холодильников до торпед и метамфетамина. Они выделили из каждого производителя целый пучок суббрендов: одни строго для внутреннего японского рынка, другие – для азиатского, третьи – для Европы и США. Кроме того, они еще и догадались разделить каждый на премиальные и обычные, а местами скрестили их с европейскими и американскими.

Sony, например, выпускала технику, кроме своего родного бренда, под маркировкой Aiwa (магнитофоны, контрольный пакет оригинальной компании Sony купила в 1969 г.) и суббрендом самой Aiwa – Excelia (оборудование звукозаписи), а так же Esprit, а для немецкого рынка – WEGA. Akai выпускала обычные магнитофоны под родным брендом, профессиональные – под маркой A&D (Akai & Diatone, где Diatone – сам по себе суббренд Mitsubishi для выпуска аудио оборудования), в Европу она поставлялась как Tensai, а в США как Roberts.  Alps Electric в 1967 г. совместно с Motorola начала выпуск для Европы кассетных дек Alpage, автомобильной электроники Alpine, а с 1984 г. элитной аудиотехники Luxman. Nipponophone Phonograph Company Ltd. выпускала бренды Columbia, Onkyo и DENON. Hitachi Ltd. — бренды Lo-D и Maxell. Многие японские фирмы выпускали не только бытовую технику, а даже компьютеры, например, SANYO MBC-550 1982 г. NEC имела суббренд Authentic, а Toshiba – Aurex. TEAC Corporation свою профессиональную аудиотехнику в США продавала как TASCAM, высококачественную бытовую аудиотехнику как Esoteric, а на внутреннем рынке как Uesugi. Trio Corporation для Японии работала под родным брендом Trio, а для Запада как KENWOOD, их элитные проигрыватели виниловых пластинок выпускались подразделением MICRO-SEIKI.

Сверхкорпорация Matsushita Electric Industrial Co. владела брендами Technics, Panasonic, National, JVC, Victor, Nivico, RAMSA, Quasar, NAiS, SANYO и кучей других. Пока еще SANYO была самостоятельной, она выпускала аудиотехнику под своим брендом, а так же европейским OTTO, после покупки ей в 1975 г. американской компании Emerson Electric, продукция для рынка США выпускалась как Fisher. Множество этой техники собиралось в Гонконге. Интересно, что когда в 1990 – 2000 прошла массовая волна банкротств японских электронных брендов (результат торговой войны с США и общей рецессии вынес с рынка таких монстров как Akai Electric, Pioneer, Sharp, JVC, Toshiba и даже всемогущую Matsushita) их торговые марки скупили по дешевке китайцы из Гонконга! Например, Grande Group of Hong Kong приобрела легенду кассетных дек Nakamichi, AKAI и Sansui, Li & Fung в 2009 г. купила Toshiba и Panasonic, а Haier — Sharp. Иронично, что знаменитый японский Hi-Fi изначально японцы в Гонконге только собирали, а теперь и сами бренды его являются гонконгскими.

Конец истории

Проблема Гонконга состояла в том, что он был разделен на несколько существенно не равных в географическом положении частей. Во-первых, это т.н. Удаленные острова, их там полно вокруг и они нам не особо интересны. Во-вторых, это большой остров Лантау, легендарное место для китайской истории, последнее, куда отступила династия Сун, спасаясь от нашествия монголов (и на нем же скончались два последних малолетних императора этой династии).  В британскую эпоху он долго оставался огромным, малонаселённым периферийным островом, значительно менее интегрированным в городскую жизнь, чем Гонконгский остров и Коулун. Далее идет, собственно, остров Гонконг, отделенный от материка бухтой Виктории (а еще на нем находится пик Виктории) – именно здесь находилась изначальная британская база ВМФ. Наконец, на материке есть район Коулун, где была старая одноименная китайская крепость, расположенная в целом напротив британской, через бухту (именно она осталась экстерриториальной, когда британцы захапали этот кусок земли и там, начиная с 1950-х, вырос легендарный киберпанковский город-трущоба). Гонконгский остров британцы забрали первым, после Первой Опиумной войны, целиком, полностью и бессрочно, формально это была полноправная часть Британской империи. Южный Коулун они прихватили на аналогичных условиях чуть позже, как часть контрибуции по итогам уже Второй Опиумной Войны (оставив за китайцами маленькую крепость-анклав).

Гонконг бурно развивался и очень быстро доступное и удобное место на захваченных землях кончилось. Тогда англичане в 1898 г. арендовали у империи Цин сроком на 99 лет до 30 июня 1997 г. все Удаленные острова, Лантау и кусок территории за Южным Коулуном на материке – т.н. Новый Коулун. Все это получило обобщенное название Новые территории и именно тут развернулась основная экономическая движуха в 1960-е. Новые территории составляли около 92% площади всего Гонконга. В 1982 г. Маргарет Тэтчер приехала в Пекин для переговоров с китайским руководством о будущем Гонконга, потому что это была последняя жемчужина развалившейся империи и вопрос требовалось урегулировать поскорее – бизнес начинал волноваться, часики тикали. Формально, британцы имели полное право оставить себе Южный Коулун и сам остров Гонконг, однако, в таком случае они столкнулись бы с неразрешимой логистической проблемой. Большая часть населения жила на Новых территориях, вода и электроэнергия поступали оттуда, там находился аэропорт и основной грузовой порт, не говоря уже о 90% всех ценных производств. Дэн Сяопин прекрасно это понимал и сходу заявил Тэтчер, что когда срок аренды истечет – Китай заберет все. Торговаться, в общем-то, было совершенно не о чем, Британия находилась в максимально уязвимой позиции, потому что без Новых территорий Гонконг остался бы гордо британским обгрызенным и бесполезным анклавом, куда даже воду пришлось бы завозить танкерами из метрополии, не получая ничего взамен.

Единственное, что удалось выторговать Тэтчер (и то просто потому что Дэн был крайне хитер и не собирался резать курицу, несущую золотые яйца и получать в 1997 г. пустой город, откуда сбежали все жители и все драгоценные банки и заводы) – это формальный договор, что КНР никак не будет вмешиваться в политическую и экономическую систему Гонконга на протяжении еще 50 лет, до 2047 г. Это успокоило всех, кто боялся, что как только британцы уйдут – придут злые материковые китайцы с Маленькой красной книжицей и портретами Великого Кормчего и построят им коммунизм. Sino-British Joint Declaration был подписан 19 декабря 1984 г., ратифицирован и утвержден аж в ООН и стороны разошлись, умеренно довольные друг другом. КНР обязалась не менять в Гонконге ничего – ни экономической, ни политической системы, ни даже права на землю в течении еще 50 лет. За это англичане не стали формально кочевряжится и согласились отдать им даже то, что не брали в аренду, а завоевали (впрочем, как мы понимаем, выбора-то им никто не предлагал). Британская сторона и сегодня рассматривает SBJD, как юридически обязательный договор, хотя в нем и  отсутствовал механизм принудительного исполнения в случае конфликта между сторонами.

В итоге после 1997 г. Гонконг действительно не превратился в материковую экономику сразу, наоборот, он до 2003 г. сохранял британскую модель под лозунгом «Один Китай — две системы». В нем осталось максимально свободное движение капитала, частный гонконгский доллар, отсутствие НДС, сверхнизкий подоходный налог и налог на прибыль, отсутствие налога на прирост капитала, независимая судебная система в коммерческих вопросах, огромные валютные резервы и крайне ограниченное прямое участие государства в большинстве отраслей. Вообще, кстати, даже сегодня налоговый режим Гонконга сильно мягче почти всех государств планеты (но это не удивительно, т.к. КНР может влегкую дотировать в нем любые социальные программы). До 1997 г. Гонконг работал практически 100% на Запад, а вот после 1997 г. его экономика стала разворачиваться в сторону Китая, особенно этот процесс попер после вступления КНР в ВТО в 2001 г. Красные китайцы тут же выдали своим гонконгским собратьям CEPA — соглашение об экономическом партнёрстве Гонконга с материком, облегчённый доступ гонконгских компаний на материковый рынок, соединили их напрямую с биржами в Шанхае и колоссальной СЭВ Шэньчжэнь, созданной в 1980 г. и в настоящее время являющейся одним из самых экономически мощных регионов планеты (с бюджетом, населением и производством, превосходящим ЕС вместе взятый).

Экономическая свобода Гонконга не исчезла, но её функция изменилась: из самостоятельной капиталистической экономики он стал особой экономической инфраструктурой самого Китая. Изменилась даже логика строительства. Прежний Гонконг по очевидным причинам упирал на море, нынешний – на материк. В этом плане КНР досталась крайне запущенная ситуация: на 1997 г. огромное население было заперто на крошечном клочке земли, недвижимость становилась все дороже, давно существовал феномен сверхразделенных квартир, превращенных в те самые пресловутые клетки. КНР продолжило активно строить социальное жилье – знаменитые гонконгские свечки в 40-50 этажей блоками по 10-15 домов. Переселение каждого жителя города в нормальную квартиру из британских клеток стала одной из главных задач правительства Китая в Гонконге, процесс вовсю продолжается и сейчас. При этом на 2026 г. на соцобеспечение и здравоохранение приходится более 40% расходов КНР на Гонконг (остальное, в основном, уходит на жилье).

Вообще в целом с 1997 г. Гонконг стал социально в разы дороже, причем связано это не только с коммунизмом, но и с банальным старением населения и ростом цены на недвижимость. КНР ввела пенсии и пособия пожилым, сервисы ухода за стариками, медицинскую поддержку, пособия по инвалидности и прочее, чем британцы отродясь не заморачивались. Собственно, это к 2019 г. и стало определенной проблемой: как сохранить увеличенный вэлфер и низкие налоги? Поэтому китайцы не стали пытаться сидеть на двух стульях и просто приняли Закон о национальной безопасности 2020 г. и провели избирательную реформу 2021 г., которые в итоге полностью интегрировали город с материком в политическом и экономическом плане. Разумеется, к этому были и иные предпосылки. Китай славится своей диктатурой в бархатной перчатке: ты можешь делать практически что угодно, кроме критики КПК. Гонконгцы массово злоупотребляли этим, расслабившись за столетие британского господства и успокоенные  SBJD, а материковый Китай не собирался это терпеть. С 2010-х китайские спецслужбы и полиция просто стали массово похищать владельцев книжных лавок, продававших в Гонконге подрывную литературу, критиков Компартии и прочих несознательных элементов, увозить их на материк и делать там с ними разное.

Народ, естественно, дичайше возмутился, апеллируя к тому самому закону, и возопил – какого черта? В 2014 г. прошла огромная акция «Оккупай Сентрал», которая была направлена также против планируемой реформы избирательной системы на предстоящих в 2017 г. в Гонконге выборах исполнительной власти. Кончилось все предсказуемо, народ потолкался 2,5 месяца, было арестовано около 1000 человек, а закон в итоге приняли. В 2019 г. коммунистические власти дополнительно подписали закон об экстрадиции, позволяющий отправлять всех гонконгских врагов народа прямо в Китай без всяких похищений и прочего непотребства. Тут народ снова не выдержал и попытался восстать. Протесты продолжались около года на что Председатель Си ответил, выкатив еще один закон – «О создании правовой системы и правоприменительных механизмов в специальном административном районе Гонконг для защиты национальной безопасности», по которому стирались все следы концепции «Одна страна – две системы» и гонконгской автономии. Отныне всех, кто вообще призывает к какой-то автономии Гонконга следует считать террористами, экстремистами и т.д. и т.п. и отправлять на правеж на материк. Окончание протестов удачно совпало с эпидемией коронавируса – КНР установил в Гонконге максимально жестокие локдауны, равным которых мир еще не видел. Во-первых, весь город закрыли на въезд и выезд. Во-вторых целые кварталы периодически объявляли карантинированными и никого в них не впускали и не выпускали, более того, не выпускали не только из квартала или своего дома, но даже из квартир, оставляя жильцов как в тюрьме. Базовый паек из доширака и бутыли воды им доставляли специальные службы. Конечно, это было не так жестоко, как в Шанхае, где двери в подъезды заваривали автогенами и город жил, как блокадный Ленинград, но протесты были задавлены крайне эффективно.

В настоящее время город представляет собой своеобразное смешение старого британского Гонконга, сингапурской модели и гос. капитализма КНР. Особенно это стало заметно в промышленной политике, которой Гонконг при британцах вообще не имел (это же коммунизм!). КНР изменила этот подход не только в плане отношения к рабочей силе, но и в плане того, что правительство активно субсидирует те отрасли, которые ему нужны. В итоге в настоящее время Гонконг специализируется на финансовых инструментах, биотехе, медицине и компьютерных технологиях, полностью перейдя в постиндустриальную эру. В 1980-е государство вообще никак не вмешивалось в бизнес, в 2000-е государство помогало бизнесу использовать китайский рынок, в 2020-е государство ожидает от бизнеса стратегической ориентации на национальные интересы китайской экономики. Посмотрим, что из этого выйдет.