Просто личное признание

Я могу сказать за себя — и я действительно имею в виду только себя — что, хотя истина часто давит, подобно тяжести собора, на мои порой недостаточно крепкие плечи, и хотя она опускает тёмное и мутное стекло между мной и моими товарищами или родителями, и хотя она пугает и вводит в шок окружающих, и хотя она делает настоящее нестабильным, а будущее неопределённым — несмотря на всё то, что истина требует от меня, и на весь груз, что она на меня налагает, я бы никогда не позволил вырвать её из моего сердца, какая бы сила ни была в вашей власти.

Я не ставил своей целью достижение истины. Я баловался идеями, когда был ребенком, точно так же, как я баловался игрой на разных инструментах и рисовал акварелью — никогда не мечтая, что это станет чем-либо иным, кроме лёгкого увлекательного хобби. Оглядываясь на это сейчас, много десятилетий спустя, я понимаю, что это напоминает один из тех ужастиков, в которых описываются катастрофические последствия «слишком глубокого проникновения» в землю. Тот или иной нечестивый зверь появляется из глубин и опустошает поверхность земли — зверь, который бездействовал в течение сотен или тысяч лет, внезапно потревожен и просыпается с разрывающим небеса рёвом, влекомый дикой и неутолимой жаждой разрушения.

Шокированные этим первоначальным извержением, когда идеи, с которыми мы всего лишь играли, внезапно обретают самостоятельную жизнь, как нарастающие заклинания Микки Мауса, мы действительно отшатываемся в ужасе и отпрыгиваем назад, как пойманные в лазерный прицел удачливого снайпера, но вскоре мы усваиваем урок всех страшилок, а именно, что монстры никогда не выходят за пределы нашей головы.

Истина — это сердитый, требовательный и раскрепощающий тренер, который тащит нас, пиная и крича, на крутой и изломанный горный склон, а затем мягко усаживает нас, чтобы вместе восхищаться, затаив дыхание, самым красивым видом, который только можно представить. По мере того, как наши жалобы катятся вниз, чтобы раствориться в тумане нашего прошлого, в чистой ряби белого дыма, из наших глаз текут слезы в немой благодарности за то, что мы смогли увидеть.

Такие счастливые и целеустремленные дураки часто кажутся окружающим довольно сумасшедшими. Истина — это наркотик, который делает мотивы тех, кто её преследует, непонятными, и странным образом беспокоит всех остальных. Свирепость красоты истины совершенно не вызывает привыкания; всегда сохраняется эта страсть и почти отчаянное стремление вернуть состояние совершенства последовательного разума и красоту точного совпадения между мыслью и наблюдением. Они не дают нам уснуть, даже когда мы истощены; они поражают нас приступами страсти, даже когда мы сохранять неподвижность и спокойствие; они скрывают скучные лица и обнажают истинные мысли; они отбрасывают всю мелкую мелочность мира и раскрывают всю славу и ужасы истинной глубины.

И это того стоит. Поиски истины кажутся мазохизмом только тем, кто не вкусил её радостей. Если ваши личные удовольствия, как правило, сосредоточены вокруг общественного признания, то вы неосознанно — или, возможно, сознательно — понимаете, что стремление к философской истине и мудрости лишит вас того, что приносит вам наибольшее счастье в данный момент. Вы в самом реальном смысле ютитесь в оазисе ограниченных социальных удовольствий и не можете проникнуть взглядом дальше пустыни, которая вас окружает, в более широкий и величественный мир.

К сожалению, очень мало философов помогут вам избавиться от этой иллюзии. Большинство философов будут бесконечно говорить о красоте мира за пределами пустыни, но не станут уверенно уводить людей от оазиса, за который те цепляются. «Вам действительно стоит пойти со мной, — говорят они, — потому что этот оазис довольно плохой, знаете ли, и есть этот чудесный мир за пределами пустыни, в который мы все должны отправиться!» И они дергают всех за штаны и бесконечно уговаривают всех отправиться маршем по пустыне в этот чудесный новый мир, который сбивает с толку и раздражает всех окрест.

«Если этот новый мир так прекрасен и он должен сделать вас такими свободными, тогда почему вся ваша свобода сводится к вашим бесконечным настойчивым требованием, чтобы мы все последовали за вами в пустыню? Если наш мир на самом деле такой маленький, мелочный и неудовлетворительный, то почему вы проводите время здесь, а не в этом новом мире, который доставляет вам такое бесконечное удовольствие и свободу?

Потому что мы должны прямо сказать вам, что нам кажется, что вы тоже боитесь этой пустыни, и вы не хотите пересекать её в одиночку, и поэтому вы отчаянно пытаетесь найти людей, которые пойдут с вами, потому что вы на самом деле не верите в этот чудесный новый мир счастья и свободы. Если бы у вас был рак и вы бы нашли лекарство от него, вы бы не отказывались от приёма этого лекарства, пока не убедили бы всех остальных, больных раком, принять его. Скорее, вы примете лекарство и задокументируете всё как можно подробнее, чтобы лучше убедить других, что они должны принять ваше лекарство. Но вы делаете не это. Вы говорите, что у вас есть лекарство от несчастья под названием “мудрость”, но это “лекарство”, похоже, требует, чтобы все остальные принимали его одновременно. Кажется, что вы не готовы подавать пример, а вместо этого, кажется, порабощены навязчивой потребностью заставить всех остальных принять эту красную таблетку одновременно с вами. Ваше стремление к мудрости явно не дало вам свободы, счастья и душевного спокойствия, которые, как вы утверждаете, оно даёт — которое вы изображаете как благо, чтобы продать его другим. В мире полно людей, которые будут пытаться продать вам “лекарства”, но не примут их сами, и нет веских оснований полагать, что ваше утверждение о том, что философская мудрость ведет к счастью, является чем-то другим!»

Этот базовый парадокс порабощает всех в оазисе. Оказывается, анархиста или философа только мучает его видение мира за пределами пустыни — и на самом деле оно лишь укрепляет всеобщую веру в необходимость соблюдения социальных норм для достижения и поддержания счастья. Таким образом, философ ради своих собственных социальных тревог фактически настраивает всех против стремления к мудрости. На самом деле он изображает философию как то, что мучает вас видением, коего вы не можете достичь, но которым вы должны постоянно преследовать других.

Наконец, поскольку философ кажется совершенно неспособным даже постичь этот базовый парадокс — не говоря уже о том, чтобы разрешить его — какой кредит доверия он получит от окружающих насчёт своих способностей воспринимать, искать и улавливать истину? Если я утверждаю, что я прекрасный математик, и без конца твержу о величии изучения чисел, но всё, что окружающие видят от меня, это мое постоянное разочарование по поводу того факта, что никто другой, похоже, не очень интересуется математикой — и мою полную неспособность свести баланс в собственной чековой книжке или хотя бы заметить, что он не сводится — разве тогда не будут все воспринимать меня как этакого полнейшего дурака, движимого бог знает чем?

Метафора «пустыни» несколько ограничена, поскольку, покидая оазис и пересекая пустыню, мы полностью исчезаем из поля зрения. Однако, когда мы стремимся к истине из нашей любви к истине и игнорируем тех, кто не желает присоединяться к нам, мы действительно становимся маяком в нашем социальном мире, такого рода маяком, который может помочь тем немногим способным воспылать такой любовью к истине, что они готовы отказаться от непосредственных благ и социальных удобств жизни в мире лжи.

Тех из нас, кто первым пересекает пустыню, можно считать в некотором роде самыми смелыми, но я должен признаться, что на самом деле я в своём путешествии походил не на рыбу, которая отваживается покинуть воду ради покорения суши, а на рыбу, которую поймали на крючок философии и бесцеремонно выдернули из глубины. Будущее тянуло меня вперёд — временами против моей воли — и я с большим сожалением оставил позади почти всех. Я не был убежден в красоте мира за пределами пустыни, а скорее боялся, что пустыня будет длиться вечно, и что я действительно могу сойти с ума. Мне, мягко говоря, повезло, что этого не произошло, и я открыл для себя мир за пределами пустыни и все красоты и истины, которые он содержит.

К тому времени, когда моё путешествие замедлилось, по крайней мере, до пешеходного темпа, я уже чувствовал очень мало желания вернуться в оазис и попытаться заставить моих бывших товарищей присоединиться ко мне в этом новом мире. Лишь совершив мучительный переход от невежества к мудрости, мы искренне понимаем и ценим сложность этого процесса, нам так же трудно вообразить, что мы тащим наших бывших товарищей через эту пустыню, как то, что мы выбираем случайного человека на улице, чтобы он присоединился к нам в восхождении на Эверест.

В конце моей предыдущей книги я рассказывал о маленькой деревне, в которой жили те из нас, кто пересёк эту пустыню. Я считаю, что наша работа, если мы выберем ее — сделать эту маленькую деревню максимально гостеприимной и привлекательной для тех немногих выносливых, жаждущих душ, которые, как мы видим, борются с мерцающим зноем песчаных дюн. Создание места, где приветствуется истина — первая цель для нас, первопроходцев. Мы знаем, что не можем вернуться к той неполноценной жизни, которая была у нас раньше; мы знаем, что было бы эгоистично продолжать и продолжать идти по пути мудрости, не создавая каких-то отметок и мест отдыха для тех, кто следует за нами; и мы знаем, что невероятные достижения в области коммуникационных технологий впервые в истории позволили нанести на карту и увидеть путь через пустыню.

Никогда ещё идти по пути истины и мудрости не было так относительно привлекательно. Конечный пункт назначения — это больше не сократовская чаша цикуты, или безумие Ницше, или культ самих себя в духе поздней Рэнд, или сухая смерть в академическом конформизме — нет, это скорее место сбора — я бы сказал, форум — где мы можем обмениваться идеями и опытом, и поддерживать друг друга, и узнавать, как лучше защитить себя от тех, кто может причинить нам вред, и строить наши новые дома — хоть для многих и виртуальные — в компании других, а не в одиночку, как это часто случалось в прошлом.

По мере того, как мы будем делать наши новые дома более удобными и приветливыми, мы фактически начнём притягивать к себе через пустыню всё больше и больше людей, потому что они увидят, что есть цель, которой можно достичь, и получат больше, чем просто намёк на жизнь, которую можно прожить вне лжи. Ни один моряк не может ориентироваться по звездам, если ночь пасмурная или если видна только одна звезда. По мере того, как появляется всё больше и больше звезд, навигация становится всё проще и проще.

Если вы испытываете искушение стремиться к свободе истины и мудрости — или, если быть более точным, если небесный крюк истины и мудрости уводит вас в какую-то неожиданную стратосферу — тогда выбор в какой-то степени был сделан за вас. Висеть между мирами конформизма и мудрости — значит жить в своего рода нулевой зоне, где вы не получаете ни удовлетворения от конформизма, ни радостей мудрости.

Может быть действительно трудно оставить позади тех, кто не может или не хочет присоединиться к вам в этом путешествии, и единственное утешение, которое я смог предложить себе — и которое я предлагаю вам сейчас, — это то, что в нашей жизни не может быть ничего лучше, чем создавать мир, в котором нам не нужно выбирать между мудростью и товарищами, между добродетелью и обществом — где единство с истиной не будет означать разобщённость с окружающими.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.