О Гонконге

SperryUNIVAC

Поводом для статьи стало упоминание мной Гонконга в отзыве на лонгрид о пользе диктаторов, в контексте того, что не все азиатские тигры были примерами экономического дирижизма. Согласившись в целом с тезисом, Сперри счёл важным поведать о гонконгском чуде достаточно полно, чтобы он не оставался сноской к истории о корейской микроэлектронике — примечание Анкап-тян.

Начало истории

До ВМВ наиболее передовым и развитым городом Азии был Шанхай. Его называли китайским Парижем благодаря его роскошной архитектуре, моде, бульварам, кофейням и театрам, китайским Нью-Йорком из-за экономической мощи, роста небоскребов и статуса финансового центра, китайским Лондоном из-за центра колониальной активности, огромного порта и колоссальных объемов торговли, китайским Берлином из-за его передовой культурной и интеллектуальной активности, экспериментов в искусстве, театре и кинематографе и даже китайским Марселем из-за его многонационального населения и всех видов пороков, мафии и преступлений. Гонконг же в это время был унылой и мелкой военно-торговой базой британского флота. Все изменил приход японцев. Шанхай был захвачен почти сразу, в 1937 г., в процессе жестоко разрушен, оккупация продолжалась 8 лет, до конца войны. Город потерял 40% населения: из 3,5 млн жителей 1,5 млн были уничтожены японцами, умерли от пыток, в концлагерях, от голода или болезней. После войны Шанхай представлял собой постапокалиптический пейзаж, до его восстановления в качестве важнейшего экономического и культурного центра Азии прошло несколько десятилетий. В Гонконг японцы пришли на 4 года позже, но были не менее жестоки. Из 1,6 млн довоенного населения к концу оккупации в живых осталось не более 600 тыс. Некоторым повезло сбежать, прочих несчастных японцы заморили рабским трудом, голодом, болезнями и систематическими чистками. Сам Китай был невероятно разгромлен, зверства японцев были беспрецедентными со времен нашествия Чингисхана и столь же бесстыдно и откровенно жестокими.

Гитлер до самого конца крайне смущался темы Endlösung и предпочитал делать все в тайне настолько, что до сих пор не найдено ни одного его подлинного (даже секретного) письменного приказа о начале или ходе Холокоста, равно как не существует никаких документальных свидетельств о его существовании среди документов высших чиновников NSDAP, даже тех, кто непосредственно отвечал за его реализацию. Японцы такой сентиментальностью не страдали: командующий японской Экспедиционной армией в Китае генерал Ясудзи Окамура, циничный маньяк, провозгласил для оккупированных территорий «стратегию Трёх всё» (三光作戦): «Убей всё, сожги всё, разграбь всё». В соответствии с ней все мирное население экстерминировалось, все полезное, от зерна до гвоздей, конфисковывалось и увозилось в Японию, все оставшееся же сжигалось и разрушалось. Четыре года оккупированные территории подвергались этой процедуре, были убиты более 10 млн китайцев, вся промышленность и сельское хозяйство уничтожены, целые города и деревни стерты с карты. Столь разрушительного эффекта от ВМВ в таком ужасающем масштабе не познала более ни одна территория. Последствия для Китая были сравнимы с массированной ядерной бомбардировкой, там, где прошла Императорская армия, не оставалось ничего уцелевшего. Треть Шаньси превратилась буквально в сожженную пустыню, в округе Чанчао было полностью уничтожено 90% деревень вместе со всеми их жителями. Шанхайским трибуналом Ясудзи Окамура был… признан в итоге невиновным в военных преступлениях, так как сотрудничал с американской оккупационной администрацией, и репатриирован на родину, где умер героем в 1966 г., окруженный почетом и уважением. Несложно догадаться, какую радость этот факт вызывает в КНР до сих пор.

А вот на Гонконге, тем не менее, в итоге ВМВ сказалась положительно: как только контроль над городом восстановили британцы, с 1945 г. в него начался поток беженцев с разоренных территорий, так как там был порт, была жизнь и хоть какой-то порядок и возможность заработать. К 1949 г. и победе Мао над Гоминьданом количество беженцев достигло максимума: все, кто не смог сбежать на Тайвань, но не хотел жить под коммунистами, пытались укрыться в Гонконге. Вторая волна беженцев пришлась на Большой скачок 1958–1960 гг., а третья и последняя — на Культурную революцию. В 1945 г. в полуразрушенном городе жило около 600 тыс. человек, а в 1946 г. уже довоенные 1,6 млн. 1949 г. добавил еще 500 тысяч, к 1960 г. жителей уже было 3 миллиона, а к 1970 г. — больше 4-х. Британская администрация мудро распорядилась таким невероятным притоком рабочей силы: колониальные фабрики Бангладеш, Индии и Пакистана были для них потеряны (временно, конечно, с 1960-х производство для белых хозяев стало возвращаться и туда), а Гонконг, хоть и маленький, но был расположен стратегически очень удобно и имел почти неисчислимые трудовые ресурсы, умолявшие о работе. Так был ли там вожделенный ультралиберализм, который и принес Гонконгу его процветание, окончательно доказав превосходство капиталистической системы над социалистической? И да, и нет. Историю Гонконга можно четко разделить на три части: до финансового секретаря (кто-то типа министра финансов колонии) Джона Коупертвейта, при Коупертвейте и после него, вот с этого мы и начнем.

Экономическое возвышение Гонконга за счет огромного притока дешевой рабочей силы не было изначальным британским планом (в духе «давайте построим идеальную машину производства дешёвых китайских рабочих»), скорее там произошло эволюционное приспособление колониальной администрации к обстоятельствам. Как уже говорилось выше, простая военно-морская британская база, еще и погромленная японцами, фактически получила за 15 лет три огромных волны переселения с материка, и государство оказалось перед выбором: позволить городу превратиться в гигантскую систему трущоб либо каким-то образом социализировать издержки индустриализации. Логично, что оно выбрало второе. Отсюда и возникает знаменитая гонконгская комбинация: очень дешёвая рабочая сила + очень дешёвая государственная социальная инфраструктура + очень низкие налоги + отсутствие широкого перераспределения доходов. В итоге родилась максимально необычная схема, которую сложно было бы масштабировать на любой другой город или страну, потому что стартовые условия радикально отличались. Никакое другое место в мире не могло похвастаться тем, что еще 70 лет назад в него вломилась пара миллионов китайцев с возгласом: «Моя хорошо работать за миска риса и крыша над головой, деньги не нужны». Британцы просто мастерски разыграли выпавшие им карты, выбив из них максимум профита. Рабочих жестоко эксплуатировали, особенно в ранний период, но одновременно государство снижало стоимость их воспроизводства. По сути, британцы на первых порах превратили весь город в колоссальный государственный барак для миллионов рабочих, откуда корпорации могли свободно черпать живую силу.

Как это вообще работало? Вначале британцы озаботились жильем, а так как вся земля в городе находилась в собственности колониальной администрации (а население было нищим), то жилье автоматически стало социальным и государственным (причем практически все). Восстанавливая Гонконг после японской оккупации, британцы сделали многое, чтобы работники жили по-человечески: в городе невероятными темпами развивалась инфраструктура, строились дома, больницы и дороги, открывались магазины. Гонконг никогда не был чистым laissez-faire обществом, потому что всей землей владело исключительно британское правительство и сдавало ее только в аренду. Еще в начале 1950-х огромное количество людей жило в самодельных трущобах. После чудовищного пожара в районе Shek Kip Mei в декабре 1953 г. без крыши над головой осталось 53 тыс. чел., именно эта катастрофа заставила администрацию начать массовое строительство государственного жилья. К 1965 г. население такого жилья достигло уже около миллиона человек, и Гонконг стал колоссальным азиатским мегаполисом.

Benevolent Dictators Not For Life

Руководили городом в это время последовательно сэр Роберт Блэк (до того 2 года был губернатором Сингапура, затем с 1958 по 1964 гг. возглавлял Гонконг) и сэр Дэвид Тренч (бывший губернатор Соломоновых островов с 1961 по 1964 гг., затем возглавлял Гонконг до 1971 г.), а финансовым секретарем был с 1961 по 1971 г. шотландец (кто же еще, у британцев роль евреев играли шотландцы) Джон Коупертвейт. Это трио и стояло у руля модернизации города и превращения его в современный экономический центр. Коупертвейт был очень интересным человеком, одним из великих титанов азиатских экономических чудес, наряду с Пак Чон Хи и Ли Куан Ю. Его философия, которую с подачи Милтона Фридмана часто неверно называют чистым laissez-faire, на самом деле была совершенно иной. Во-первых, он был не догматик, а прагматик и на идеологию вообще плевал, не подгоняя под нее жизнь, а подгоняя ее под жизнь. Именно поэтому его нельзя (как и всех по-настоящему великих лидеров) просто так проклассифицировать, потому что Коупертвейт сочетал в себе все и сразу: от фашизма и социализма до неограниченного капитализма, лишь бы это функционировало. Он не был рабом какой-то конкретной философии, он брал отовсюду разнообразные кусочки и вставлял их в нужные места, чтобы система работала.

Базовым подходом к проблеме (имеется мегаполис на несколько миллионов нищих людей, как заставить его эффективно работать?) для Коупертвейта стало четкое понимание, что некоторые вещи государство делает намного лучше любого частного бизнеса, а некоторые вещи бизнес делает намного лучше государства (причем он еще и не был фанатиком и спокойно сдвигал границы того, что кто может делать лучше, смотря на реальную жизнь). Государство, с его точки зрения, совершенно не умеет управлять никаким бизнесом. Чиновник — это не бизнесмен, у него совершенно иные компетенции и склад ума, да и вообще сама жесткая ригидная административная структура бюрократии противоположна идее бизнеса. Поэтому бизнесом должны заниматься бизнесмены, а государство не должно им указывать, как это делать. В том числе государство не должно им указывать, как им обращаться с рабочими, сколько им платить, в каких условиях они должны работать и т.д. и т.п. Сами разберутся. В результате средний рабочий день типичного гонконгца составлял 12 часов без выходных и отпусков (отпуск в 14 дней можно было получить, как правило, только после 10 лет на рабочем месте). Средний немец работает около 1370 часов в год, француз — 1500, русский — 1900, для сравнения: в Японии типичный работник вкалывает и того меньше — 1700 часов в год. В Южной Корее при гиперкапитализме чеболей они пашут совершенно бесчеловечные 2100 часов, а в Гонконге при Коупертвейте пахали… более 2600.

Что они получали взамен? От бизнеса — вообще ничего, только минимальные зарплаты (не всегда достаточные, чтобы не помереть с голоду). Ура, laissez-faire наступил? Как бы не так. Наоборот, Гонконг был крайне жестким developmental state колониального типа, эталоном британского подхода к управлению трудовыми ресурсами государства. Забавный кажущийся парадокс: Гонконг при британцах можно одновременно описать как одну из самых либеральных экономик мира и как город, где государство очень глубоко вмешивается в воспроизводство человеческого капитала. Разгадка этого парадокса проста: британское правительство вмешивалось совсем не там, где обычно ищут государственный социализм. Оно не занималось перераспределением доходов от капиталистов к рабочим через налоги, социальные отчисления, пособия и прочее жесткое трудовое законодательство. Оно просто обеспечивало за свой счет рабочим все то, что обычно социалисты требуют от буржуя-капиталиста, а вот зарплаты и условия работы оставляло свободному рынку.

Коупертвейт считал, что государство должно и обязано заниматься тем, в чем оно сильно и в чем слаб бизнес: созданием единой инфраструктуры. Он строил дороги, мосты и порты, социальное жилье и социальные больницы, поддерживал четко работающую полицию, некоррумпированные суды и вообще фактически взял на себя все те проблемы, которые в государствах всеобщего благосостояния перекладывают на работодателя. Обычно под социализмом понимают ситуацию, когда буржуй-эксплуататор эксплуатирует как можно меньше, так как ему всячески мешает государство: давит его профсоюзами, жестким трудовым кодексом, законами о минимальной зарплате, отпусках, соцобеспечении, медпакете и прочем. Коупертвейт считал это ересью и коммунизмом. С его точки зрения, бизнес ничего рабочему не должен, а вот государство — должно. И поэтому все эти расходы оно берет на себя. Резонный вопрос: стоп, а деньги-то на все это великолепие откуда? У нас же еще и налоги низкие? Ответ очень простой: Коупертвейт, как подобает британскому администратору и шотландскому экономисту, верил в то, что государство обязано сделать все, чтобы никто у него не умер с голода, но не обязано делать что-то сверх этого. В результате вся его социалка проходила по самой нижней минимальной границе выживания, но держалась на ней железно. Жилье было у всех (пусть даже легендарные «собачьи клетки» на 20–30 человек на таком же количестве квадратов), медицина была у всех (пусть и самая базовая, например, в 1963 г. открылся Queen Elizabeth Hospital; уже после него, с 1971 г., произошёл существенный перелом: медицина стала универсальной по доступу, с очень сильным субсидированием), а умирающие как раз-таки получали точечную финансовую помощь и переставали умирать. Благодаря такой схеме бюджет Гонконга сходился с профицитом каждый год (более того, с 1970-х он даже начал кредитовать метрополию, скатившуюся к тому моменту в полный мрак кривого социализма), налоги с корпораций были минимальны, а социальное обеспечение все равно гарантировано.

Подчеркну еще раз эту мысль. Коупертвейт не был противником сильного государства в физическом смысле. Он был противником государства, пытающегося заменить рынок там, где рынок однозначно справится (с его т.з.) профессиональнее. Коупертвейта раздражала сама идея, что чиновник способен лучше предпринимателя определить, какую отрасль развивать, какие предприятия субсидировать, куда направить капитал, какую технологию внедрять, какие отрасли считать стратегическими, какие показатели экономики следует оптимизировать (кстати, в этом его фундаментальное отличие от КНР, хотя во многом они похожи во взглядах на соотношение бизнеса, социалки и государства). Коупертвейт настолько не любил экономическое планирование, что не хотел даже собирать экономическую статистику, т.к. считал её ненужной для практической работы правительства. В 1960-е Гонконг долго не имел полноценного набора национальных счетов, а Коупертвейт весьма скептически относился к идее систематического расчёта экономических агрегатов. Отсюда возник анекдот о том, что позднее он якобы говорил Милтону Фридману «если дать чиновникам статистику, они начнут использовать её для планирования». Его основной идеей было не дать государству превратиться в социалистическую или кейнсианскую экономическую систему. Иронично, что в самой Великобритании в это время происходило примерно обратное движение.

Налоги все время оставались крайне низкими, но в этом была хитрость и тонкость. Гонконг не был, как Сингапур, Япония или Южная Корея самостоятельным государством. Он был точкой на карте, которая генерировала Британии половину ее заморских доходов за счет развитого бизнеса. В итоге правительство поступило очень мудро, заключив сделку со всеми. Жителю Гонконга государство не обещало высокий доход, но обещало полицию на улицах, суды и порядок, простую школу, простую больницу и простое жилье, а если человек не может больше работать – то минимальный паек, спасающий от голодной смерти. Предпринимателям Гонконга государство обещало взять на себя весь геморрой с социальным обеспечением их рабочих и, собственно, хорошо плодящуюся, неприхотливую рабочую силу под любые задачи в огромном количестве. При этом по мере развития индустриализации реальные доходы населения все-таки, хоть и медленно, но росли, поэтому низкие зарплаты в Гонконге сосуществовали с в целом более высоким реальным уровнем жизни, чем можно было бы ожидать, глядя на эти зарплаты. Такая удивительная гонконгская социально-экономическая модель во многом и объясняет, почему после 1997 г. КНР не имела никакой необходимости ломать существующую систему: она и так уже представляла собой очень эффективный компромисс между интересами капитала и социальной стабильностью, характерный и для самого Китая. Он не принёс в Гонконг социальное государство — значительную его часть британская администрация создала ещё до передачи территории, скорее, КНР унаследовала уже сформировавшуюся систему и затем стала постепенно её расширять и перестраивать.

Модель Коупертвейта была не антигосударственной, а своеобразным разделением труда. Государство при нем жестко контролировало полицию, суды, порт, дороги, землю (ее вообще на 100%) и выдавало все базовые социальные услуги: образование, медицину, жильё и финансовую помощь в случае форс-мажоров. Рынок контролировал производство, инвестиции, торговлю, распределение капитала, зарплаты, выбор технологий и то, что происходило с рабочими за стенами заводов. Если под laissez-faire понимать «государство не вмешивается в предпринимательские решения» — практически да, Гонконг так и работал. Если понимать буквально «государство почти ничего не делает» — совершенно нет. При этом Коупертвейт обладал гибким пониманием, куда государство будет вмешиваться, а куда нет и определял это не догматически, а по ходу и эмпирически, исходя из здравого смысла и общего блага.

Например, Гонконг имел хроническую проблему с пресной водой: собственных ресурсов было мало, а зависимость от поставок с материка создавала серьёзный риск. Коупертвейт признал, что здесь рынок сам по себе не решает проблему полностью, потому что водоснабжение обладает свойствами естественной монополии и осознал, что государство должно обеспечить минимально необходимую систему водоснабжения (что и было построено за государственный счет). Дальше он снова включал рыночную логику: не субсидировать воду просто ради удешевления её для потребителя, а стремиться к тарифам, отражающим предельные издержки. То есть логика у него была не «вода жизненно необходима, значит государство должно сделать её дешёвой», а «вода — это естественная монополия, значит государство должно обеспечить инфраструктуру, но цена всё равно должна подавать экономический сигнал». Также он, наоборот, мог снять регулирование, если считал, что рынок способен справиться лучше, например, ослабил регулирование телефонной отрасли, потому что считал, что чрезмерный контроль здесь неоправдан.

Одним из самых одиозных решений Коупертвейта на посту Финансового секретаря стала его борьба с государственными школами, которые уже существовали в Гонконге, но их было мало. До самого конца своей работы сопротивлялся введению всеобщего субсидируемого образования, хотя сторонники реформ требовали расширить государственное финансирование школ. В итоге он почти уничтожил государственное образование и до сих пор поколение гонконгцев, родившихся при его власти, безграмотно. Нельзя сказать, что он не ошибался и в другом, например, Коупертвейт уничтожил проект железной дороги, так как считал любой общественный транспорт социализмом (дорогу построили уже после его ухода с поста, насколько она нужна говорит тот факт, что сейчас она самая загруженная и самая прибыльная ж/д ветка мира). В чем-то он вообще был убежденным меганезийцем (причем реально, именно эта философия ему, пожалуй, бы максимально подошла). Коупертвейт зарубил например кучу проектов полезных туннелей (которые построили в будущем) на простом основании: если проект не может быть достаточно убедительно обоснован экономически здесь и сейчас, не надо автоматически считать, что государство должно его построить. Почему именно государство? Почему именно сейчас? И почему налогоплательщик должен за это платить?

Его государственные регуляции всегда проходили по самой границе биологических возможностей человека и именно потому, что он уничтожил регуляцию труда и жилищного строительства, гонконгцы пахали так, как не пахали даже корейцы и ютились в клетках в три яруса (и массово сбегали от Коупертвейта в Коулун – китайский анклав, где британское правительство не имело власти – и жили там по анархии). Бесплатное всеобщее образование 1970-х — это уже в значительной степени отход от собственно коупертвейтовской модели, связанный с последующим курсом губернатора Мюррея Маклехоуза, который расщедрился настолько, что ввел в 1978 г. даже бесплатное 9-летнее образование. В 1960-е Гонконг стремительно индустриализировался, и вполне естественным казался вопрос: а не следует ли правительству выбрать перспективные отрасли и помочь им? Коупертвейт отказался от промышленной политики в таком смысле. Даже когда предлагалось хотя бы выбрать несколько отраслей и развивать человеческий капитал под них, он предпочитал общие условия для бизнеса, а не поддержку конкретных победителей. Образование работников? Ну-у.. возможно, хотя еще надо обосновать, почему умный работник работает лучше и почему государство должно за это платить, может и так обойдется. Образование работников специально для «национальной отрасли X»? Подозрительно попахивает комми!

Фактически, каждое его решение проходило своеобразный фильтр вопросов и ответов. Рынок может сделать это сам? Если да – не вмешиваться. Перед нами естественная монополия или фундаментальная общественная функция? Если да – государство забирает ее себе в управление. Вмешательство неизбежно? Если да – делаем его максимально рыночным. Есть ли твердое доказательство, что предлагаемое государственное вмешательство улучшит ситуацию? Если нет – ничего не делаем. Эта логика хорошо объясняет, почему он одновременно мог быть противником субсидирования образования, контроля аренды и строительства железных дорог и при этом совершенно спокойно принимать государственное водоснабжение, инфраструктуру, полицию, суды и социальные программы. Его можно было бы назвать минархистом, но Коупертвейт был не фанатиком, а радикальным институциональным скептиком. Минархист говорит: «вот правильный список функций государства», Коупертвейт говорит: «докажите мне, что государство действительно способно сделать это лучше рынка и я это сделаю». Кроме того, он не считал, что государство должно пассивно сидеть сложа руки. Оно должно создать условия, инфраструктуру и правовую среду — а затем отойти с дороги. Даже его преемник Хэддон-Кейв позже подчёркивал, что речь идёт не о буквальном невмешательстве, а об отказе государства планировать распределение ресурсов частного сектора.

Интересно, к слову, что в Гонконге до сих пор сохранилась старая британская традиция частной банковской эмиссии. Правительство Гонконга выпускает только младшую банкноту HK$10 и чеканит монеты, а банкноты HK$20, 50, 100, 500 и 1000 выпускают три коммерческих банка: HSBC, Standard Chartered Bank и Bank of China Hong Kong, они отличаются даже дизайном. Это старинная британская модель эмиссии бумажных денег. По ней государство не обязательно само производит деньги, оно просто создаёт правила, резервный механизм и конвертируемость, а коммерческие банки осуществляют непосредственную эмиссию банкнот. В XIX в. банкнотами Гонконга вообще занималось множество частных банков. Например, Chartered Mercantile Bank начал выпускать банкноты в 1857 г., различные банки входили и выходили в систему, некоторые банкротились, в итоге осталось два, а Bank of China начал выпускать гонконгские банкноты в 1994 г.

В общем и целом нельзя сказать, что Коупертвейт искоренял социализм и был сторонником чистом laissez-faire, скорее он сознательно не позволил Гонконгу пойти по пути британского послевоенного экономического планирования и государства всеобщего благосостояния, одновременно сохранив довольно существенное государственное влияние там, где оно, по его мнению, создавало условия для рынка. Все это привело к тому, что Гонконг действительно стал самым благоприятным для корпораций городом мира, настоящим Найт-сити из игры Cyberpunk 2077. В итоге темпы роста экономики Гонконга превзошли США, Японию и Южную Корею, даже сейчас это один из самых богатых городов планеты (наравне с ним разве что Сингапур, Лондон и Москва), в городе находится небоскребов больше, чем в Нью-Йорке или Токио, ВВП крошечной территории сравним со всем ЕС. Неудивительно, что Милтон Фридман считал Гонконг лучшим городом в мире, наглядно доказавшим превосходство капитализма над плановой экономикой, хотя, как мы видим, на самом деле система работала куда тоньше и главное – под контролем государства.

Ультра-авторитарная конституционная бюрократия с верховенством права

Наконец, ответим на вопрос, был ли Гонконг диктатурой? О да, и еще какой. Основными документами, регламентирующими его политическую жизнь были Letters Patent и Royal Instructions, изданные в 1843 г. почти не менявшиеся с того времени. Они определяли колониального генерал-губернатора Гонконга, как лицо, представляющее британскую монархию и имеющее всю полноту военной, судебной и административной власти. Губернатор опирался на два совета Executive Council и Legislative Council, но был председателем обоих, одновременно являясь кем-то вроде президента, премьер-министра, главнокомандующего армией и главного судьи колонии. Он лично назначал почти всех колониальных чиновников, лично утверждал бюджет, отправлял правосудие и разбирался с защитой колонии и порядком в ней. В целом это была довольно типичная британская колониальная схема XIX в. Только в 1888 г. правила были изменены так, что для принятия законов требовались уже не только рекомендации, но и согласие Legislative Council, впрочем, добиться его было несложно, т.к. большая часть членов совета назначалась самим губернатором. Executive Council являлся правительством колонии, однако есть небольшая тонкость: губернатор вообще не был обязан автоматически следовать совету ExCo и точно также назначал его членов.

В эпоху Коупертвейта никаких демократических выборов не было и в помине, не говоря уже от том, что бы власть имели сами жители города или даже представители бизнеса. Британские принципы были нерушимы: раз уж государство не лезет в бизнес, то и бизнес не должен совать свои руки в управление колонией. Очевидно, что в этом вопросе существовала легкая ироничная асимметрия: государство не лезло в бизнес исключительно из доброй воли и своих философских принципов, а вот бизнес не мог лезть в государственные дела даже в теории, потому что у губернатора были солдаты. Финансовый секретарь же назначался короной и отчитывался только королю и губернатору (он даже не обязан был делать это перед Парламентом в Лондоне), причем в его власти был контроль над бюджетами, налогами (он мог убрать их или поднять и никакие жители или корпорации не имели тут права голоса и близко), государственными расходами, эмиссией денег (он мог разрешить или запретить ее любому коммерческому банку по желанию левой пятки и оспорить это было почти нереально) и вообще всем экономическим управлением.

Объясняя вышесказанное в двух словах: Коупертвейт имел практически неограниченные права в одиночку щемить кого угодно и как угодно, назначая и снимая штрафы, регуляции, налоги и субсидии и никто не мог повлиять на его решение, кроме Его Величества и генерал-губернатора. Простые гонконгцы же имели британский common law для жизни, британские суды и полицию, право собственности, ограниченное право собраний и свободы слова и практически неограниченное – коммерческой деятельности (хотя были применены стандартные практики лицензирования в медицине и пищевой промышленности, в Коулуне, кстати, они, разумеется, не действовали, так что туда стекались подпольные врачи и мясники). Кроме того, каждый житель имел полное право в любой момент времени пожаловаться губернатору на несправедливость жизни, а губернатор имел полное право послать его прямо и налево.

Если Коупертвейт хотел провести какое-то принципиальное изменение в бюджете, то единственный вопрос, который его по-настоящему интересовал: согласен ли его непосредственный начальник, т.е. генерал-губернатор. С учетом, что администрация колонии, как правило, формировалась из опытных людей с +\- одинаковым бэкграундом и пониманием проблемы и неплохо срабатывавшихся – такой проблемы практически никогда не возникало. Генерал-губернатор не стал бы назначать своего Финансового секретаря из людей, которым не доверял, с которыми бы не мог работать или к которым бы не прислушивался.

Допустим, Коупертвейт хочет изменить налоговую систему всей колонии. Поскольку у нас полное верховенство права, мы не можем сделать это волюнтаристски, но поскольку у нас также авторитарная бюрократия, то вопрос становится чисто техническим. Так что Коупертвейт готовит свое предложение и получает санкцию губернатора. После этого он выдвигает его в LegCo и, так как члены совета назначены губернатором, Коупертвейт, имея его благословение, легко получает формальное согласие и налог меняется.  А что если LegCo начинает возражать? Тогда Коупертвейт должен защищать предложение публично перед Советом, впрочем, за время его пребывания на посту Совет ни разу не проголосовал против Финансового секретаря.  Это особенно хорошо видно по его знаменитому сопротивлению расширению экономической статистики: члены Совета задавали ему вопросы о национальных счетах, а он прямо отвечал, что необходимых данных правительство не имеет и, по его мнению, не нуждается в них в том объёме, которого требовали советники. Что забавно – никакой статистики они так при нем и не получили.

LegCo состоял из следующих членов. Кроме Финансового секретаря в него входил Секретарь колонии, Генеральный прокурор, Секретарь по делам Китая, Директор общественных работ, Директор медицинских и санитарных служб, Комиссар труда, Директор социального обеспечения, Директор торговли и промышленности, Директор городских служб и Окружной комиссар. Все они назначались губернатором и каждый отвечал за свой фронт административных работ. То есть, если Директор общественных работ выступал перед  LegCo и просил еще HK$50 млн. на дороги, то он состязался с Финансовым секретарем перед Советом, доказывая, что это нужно. Как мы знаем, при Коупертвейте такие штуки проходили редко, сколько бы у него не клянчили денег на образование – он ни разу не дал. Коупертвейт был обязан объяснять свою политику, но только перед губернатором и своими коллегами – администраторами из LegCo и не обязан был получать какое-либо демократическое одобрение. В итоге какой-либо либеральностью Гонконг и не пах. Экономически он имел огромную свободу, но она была делегирована ему колониальной администрацией и в любой момент могла быть отнята обратно. Политически же никто из его жителей свободы не имел, включая даже самого генерал-губернатора, который был обычным наемным администратором и мог быть снят королем так же, как назначен. Правили городом бюрократы, которые были ограничены только короной, common law и принятыми ими административными процедурами. Гонконг был свободным рынком не потому, что у общества было много политической власти, а потому, что общество не имело политической власти вообще, а бюрократия сама была идеологически настроена на невмешательство.

От кукол Барби к микроэлектронике

Кого, кстати, Коупертвейт привлек в Гонконг из корпораций? Да практически всех. Сердцем промышленности города изначально стал, разумеется, знаменитый британский текстиль. На 1966 г. он составлял 40% индустрии Гонконга и 25% от общего экспорта. Крошечная точка на глобусе производила около 5% текстильных изделии мира и 30% от всего британского производства. Второй важной (и часто недооцененной) отраслью стала игрушечная. К 1969 г., когда советские дети играли чугунными машинками и жуткими пупсами, их счастливые американские, европейские и британские одногодки развлекались со всеми видами солдатиков, конструкторов, Барби и т.п., причем 10% всех игрушек мира изготавливались в Гонконге (в самой Британии только 1,5%). Гонконг десятилетиями был лидером индустрии, уступая в этом вопросе лишь Японии. К 1969 г. город также экспортировал 15% всех дешевых кварцевых часов. В целом вся промышленность небольшого города составляла по мощности примерно 7,5% от промышленности Британии.

Больше всего нас интересует электроника и ее в Гонконге хватало – вообще это первая точка в Азии в которой Запад открыл сборочные филиалы. Европейцы (и что забавно – японцы!) тут подсуетились почти одновременно с американцами. В 1952 г. самый первый филиал в Азии открыла Texas Instruments и именно в Гонконге. К ней вскоре добавилась Motorola (1954 г.), RCA и Philips (1955 г.), General Electric (1956 г.) и Sylvania Electric Products (1958 г.). Первым японцем на китайской земле стала NEC (1957 г.), затем Sony (1958 г.), Toshiba Corporation (1959 г.) и Sharp Corporation (1959 г.). Изначально эти компании вывели на аутсорсинг только производство простейших комплектующих, в основном радиоламп, которых в 1950-е требовались чудовищные объемы для всего, от радиоприемников до военных радаров и мэйнфреймов.

Конечно, заводы радиоламп недолго пребывали в одиночестве. Уже в 1960 г. Philips переносит в Гонконг сборку радиоприемников целиком, в 1961 г. Sylvania строит завод осветительных приборов, General Electric добавляет завод по сборке телевизоров в 1962 г., в 1962 г. Canon завод фотоаппаратов, а в 1963 г. в Гонконг приходит собирать аудиотехнику сама Sony Corporation! Полноценные сборочные линии открываются как грибы после дождя: 1963 г. Toshiba и Zenith Electronics (элитная американская компания теле- и аудиоаппаратуры), 1964 г. Sharp (крупнейший завод калькуляторов и кварцевых часов) и Olympus Corporation, 1964 г. Mitsubishi Electric, а в 1965 г. свершается знаковое событие: переезд в Гонконг микроэлектронных заводов Fairchild Semiconductor и Western Electric. В том же году Hewlett-Packard начинает собирать там свои знаменитые осциллографы, а немецкая Grundig аудиотехнику. Годом позже ее же начинают изготавливать Hitachi, Nippon Columbia (под знаменитой маркой Denon) и RCA.

В 1967 г. к ним присоединяется Matsushita Electric (и собирает там бренды Panasonic и National), а Texas Instruments, Signetics и Honeywell вслед за конкурентами из Fairchild открывает полупроводниковый завод. Приходят и фирмы помельче, например, Emerson Radio (1968 г.), продолжают прибывать в том же году японцы (Fujitsu строит завод бытовой техники) и немцы (Siemens поступает аналогично). К 1969 г. телекоммуникационное оборудование начинает производить ITT Corporation и Teledyne, а с 1970-го Casio собирает часы и калькуляторы, и приходит еще одна американская микроэлектронная фирма – National Semiconductor. Своеобразным знаком качества и доверия к гонконгской сборке является тот факт, что крупный подрядчик Пентагона Bendix Corporation, собирающий авионику и военные компьютеры в 1969 г. так же переносит заводы в Гонконг.

Так что утверждение, что Гонконг не занимался микроэлектроникой немного ошибочно: Texas Instruments, Signetics, Fairchild Semiconductor,  National Semiconductor – это мощнейшие микроэлектронные корпорации (некоторые, правда, уже в прошедшем времени) и все они в Гонконге были и работали, а китайские и японские корпорации работают в этой области там и сейчас. Просто результаты их трудов менее заметны, чем смартфон.

Естественно, далеко не все из их продукции вначале идет на экспорт в Европу и США: зарождающиеся азиатские рынки не меньше белых людей хотят телевизоров, радиол и проигрывателей винила, часов, калькуляторов и пылесосов. Японцы первые нашли изящный выход из проблемы подачи бренда, продиктованный их историческим опытом дзайбацу, когда одна корпорация Mitsubishi производила вообще все: от холодильников до торпед и метамфетамина. Они выделили из каждого производителя целый пучок суббрендов: одни строго для внутреннего японского рынка, другие – для азиатского, третьи – для Европы и США. Кроме того, они еще и догадались разделить каждый на премиальные и обычные, а местами скрестили их с европейскими и американскими.

Sony, например, выпускала технику, кроме своего родного бренда, под маркировкой Aiwa (магнитофоны, контрольный пакет оригинальной компании Sony купила в 1969 г.) и суббрендом самой Aiwa – Excelia (оборудование звукозаписи), а так же Esprit, а для немецкого рынка – WEGA. Akai выпускала обычные магнитофоны под родным брендом, профессиональные – под маркой A&D (Akai & Diatone, где Diatone – сам по себе суббренд Mitsubishi для выпуска аудио оборудования), в Европу она поставлялась как Tensai, а в США как Roberts.  Alps Electric в 1967 г. совместно с Motorola начала выпуск для Европы кассетных дек Alpage, автомобильной электроники Alpine, а с 1984 г. элитной аудиотехники Luxman. Nipponophone Phonograph Company Ltd. выпускала бренды Columbia, Onkyo и DENON. Hitachi Ltd. — бренды Lo-D и Maxell. Многие японские фирмы выпускали не только бытовую технику, а даже компьютеры, например, SANYO MBC-550 1982 г. NEC имела суббренд Authentic, а Toshiba – Aurex. TEAC Corporation свою профессиональную аудиотехнику в США продавала как TASCAM, высококачественную бытовую аудиотехнику как Esoteric, а на внутреннем рынке как Uesugi. Trio Corporation для Японии работала под родным брендом Trio, а для Запада как KENWOOD, их элитные проигрыватели виниловых пластинок выпускались подразделением MICRO-SEIKI.

Сверхкорпорация Matsushita Electric Industrial Co. владела брендами Technics, Panasonic, National, JVC, Victor, Nivico, RAMSA, Quasar, NAiS, SANYO и кучей других. Пока еще SANYO была самостоятельной, она выпускала аудиотехнику под своим брендом, а так же европейским OTTO, после покупки ей в 1975 г. американской компании Emerson Electric, продукция для рынка США выпускалась как Fisher. Множество этой техники собиралось в Гонконге. Интересно, что когда в 1990 – 2000 прошла массовая волна банкротств японских электронных брендов (результат торговой войны с США и общей рецессии вынес с рынка таких монстров как Akai Electric, Pioneer, Sharp, JVC, Toshiba и даже всемогущую Matsushita) их торговые марки скупили по дешевке китайцы из Гонконга! Например, Grande Group of Hong Kong приобрела легенду кассетных дек Nakamichi, AKAI и Sansui, Li & Fung в 2009 г. купила Toshiba и Panasonic, а Haier — Sharp. Иронично, что знаменитый японский Hi-Fi изначально японцы в Гонконге только собирали, а теперь и сами бренды его являются гонконгскими.

Конец истории

Проблема Гонконга состояла в том, что он был разделен на несколько существенно не равных в географическом положении частей. Во-первых, это т.н. Удаленные острова, их там полно вокруг и они нам не особо интересны. Во-вторых, это большой остров Лантау, легендарное место для китайской истории, последнее, куда отступила династия Сун, спасаясь от нашествия монголов (и на нем же скончались два последних малолетних императора этой династии).  В британскую эпоху он долго оставался огромным, малонаселённым периферийным островом, значительно менее интегрированным в городскую жизнь, чем Гонконгский остров и Коулун. Далее идет, собственно, остров Гонконг, отделенный от материка бухтой Виктории (а еще на нем находится пик Виктории) – именно здесь находилась изначальная британская база ВМФ. Наконец, на материке есть район Коулун, где была старая одноименная китайская крепость, расположенная в целом напротив британской, через бухту (именно она осталась экстерриториальной, когда британцы захапали этот кусок земли и там, начиная с 1950-х, вырос легендарный киберпанковский город-трущоба). Гонконгский остров британцы забрали первым, после Первой Опиумной войны, целиком, полностью и бессрочно, формально это была полноправная часть Британской империи. Южный Коулун они прихватили на аналогичных условиях чуть позже, как часть контрибуции по итогам уже Второй Опиумной Войны (оставив за китайцами маленькую крепость-анклав).

Гонконг бурно развивался и очень быстро доступное и удобное место на захваченных землях кончилось. Тогда англичане в 1898 г. арендовали у империи Цин сроком на 99 лет до 30 июня 1997 г. все Удаленные острова, Лантау и кусок территории за Южным Коулуном на материке – т.н. Новый Коулун. Все это получило обобщенное название Новые территории и именно тут развернулась основная экономическая движуха в 1960-е. Новые территории составляли около 92% площади всего Гонконга. В 1982 г. Маргарет Тэтчер приехала в Пекин для переговоров с китайским руководством о будущем Гонконга, потому что это была последняя жемчужина развалившейся империи и вопрос требовалось урегулировать поскорее – бизнес начинал волноваться, часики тикали. Формально, британцы имели полное право оставить себе Южный Коулун и сам остров Гонконг, однако, в таком случае они столкнулись бы с неразрешимой логистической проблемой. Большая часть населения жила на Новых территориях, вода и электроэнергия поступали оттуда, там находился аэропорт и основной грузовой порт, не говоря уже о 90% всех ценных производств. Дэн Сяопин прекрасно это понимал и сходу заявил Тэтчер, что когда срок аренды истечет – Китай заберет все. Торговаться, в общем-то, было совершенно не о чем, Британия находилась в максимально уязвимой позиции, потому что без Новых территорий Гонконг остался бы гордо британским обгрызенным и бесполезным анклавом, куда даже воду пришлось бы завозить танкерами из метрополии, не получая ничего взамен.

Единственное, что удалось выторговать Тэтчер (и то просто потому что Дэн был крайне хитер и не собирался резать курицу, несущую золотые яйца и получать в 1997 г. пустой город, откуда сбежали все жители и все драгоценные банки и заводы) – это формальный договор, что КНР никак не будет вмешиваться в политическую и экономическую систему Гонконга на протяжении еще 50 лет, до 2047 г. Это успокоило всех, кто боялся, что как только британцы уйдут – придут злые материковые китайцы с Маленькой красной книжицей и портретами Великого Кормчего и построят им коммунизм. Sino-British Joint Declaration был подписан 19 декабря 1984 г., ратифицирован и утвержден аж в ООН и стороны разошлись, умеренно довольные друг другом. КНР обязалась не менять в Гонконге ничего – ни экономической, ни политической системы, ни даже права на землю в течении еще 50 лет. За это англичане не стали формально кочевряжится и согласились отдать им даже то, что не брали в аренду, а завоевали (впрочем, как мы понимаем, выбора-то им никто не предлагал). Британская сторона и сегодня рассматривает SBJD, как юридически обязательный договор, хотя в нем и  отсутствовал механизм принудительного исполнения в случае конфликта между сторонами.

В итоге после 1997 г. Гонконг действительно не превратился в материковую экономику сразу, наоборот, он до 2003 г. сохранял британскую модель под лозунгом «Один Китай — две системы». В нем осталось максимально свободное движение капитала, частный гонконгский доллар, отсутствие НДС, сверхнизкий подоходный налог и налог на прибыль, отсутствие налога на прирост капитала, независимая судебная система в коммерческих вопросах, огромные валютные резервы и крайне ограниченное прямое участие государства в большинстве отраслей. Вообще, кстати, даже сегодня налоговый режим Гонконга сильно мягче почти всех государств планеты (но это не удивительно, т.к. КНР может влегкую дотировать в нем любые социальные программы). До 1997 г. Гонконг работал практически 100% на Запад, а вот после 1997 г. его экономика стала разворачиваться в сторону Китая, особенно этот процесс попер после вступления КНР в ВТО в 2001 г. Красные китайцы тут же выдали своим гонконгским собратьям CEPA — соглашение об экономическом партнёрстве Гонконга с материком, облегчённый доступ гонконгских компаний на материковый рынок, соединили их напрямую с биржами в Шанхае и колоссальной СЭВ Шэньчжэнь, созданной в 1980 г. и в настоящее время являющейся одним из самых экономически мощных регионов планеты (с бюджетом, населением и производством, превосходящим ЕС вместе взятый).

Экономическая свобода Гонконга не исчезла, но её функция изменилась: из самостоятельной капиталистической экономики он стал особой экономической инфраструктурой самого Китая. Изменилась даже логика строительства. Прежний Гонконг по очевидным причинам упирал на море, нынешний – на материк. В этом плане КНР досталась крайне запущенная ситуация: на 1997 г. огромное население было заперто на крошечном клочке земли, недвижимость становилась все дороже, давно существовал феномен сверхразделенных квартир, превращенных в те самые пресловутые клетки. КНР продолжило активно строить социальное жилье – знаменитые гонконгские свечки в 40-50 этажей блоками по 10-15 домов. Переселение каждого жителя города в нормальную квартиру из британских клеток стала одной из главных задач правительства Китая в Гонконге, процесс вовсю продолжается и сейчас. При этом на 2026 г. на соцобеспечение и здравоохранение приходится более 40% расходов КНР на Гонконг (остальное, в основном, уходит на жилье).

Вообще в целом с 1997 г. Гонконг стал социально в разы дороже, причем связано это не только с коммунизмом, но и с банальным старением населения и ростом цены на недвижимость. КНР ввела пенсии и пособия пожилым, сервисы ухода за стариками, медицинскую поддержку, пособия по инвалидности и прочее, чем британцы отродясь не заморачивались. Собственно, это к 2019 г. и стало определенной проблемой: как сохранить увеличенный вэлфер и низкие налоги? Поэтому китайцы не стали пытаться сидеть на двух стульях и просто приняли Закон о национальной безопасности 2020 г. и провели избирательную реформу 2021 г., которые в итоге полностью интегрировали город с материком в политическом и экономическом плане. Разумеется, к этому были и иные предпосылки. Китай славится своей диктатурой в бархатной перчатке: ты можешь делать практически что угодно, кроме критики КПК. Гонконгцы массово злоупотребляли этим, расслабившись за столетие британского господства и успокоенные  SBJD, а материковый Китай не собирался это терпеть. С 2010-х китайские спецслужбы и полиция просто стали массово похищать владельцев книжных лавок, продававших в Гонконге подрывную литературу, критиков Компартии и прочих несознательных элементов, увозить их на материк и делать там с ними разное.

Народ, естественно, дичайше возмутился, апеллируя к тому самому закону, и возопил – какого черта? В 2014 г. прошла огромная акция «Оккупай Сентрал», которая была направлена также против планируемой реформы избирательной системы на предстоящих в 2017 г. в Гонконге выборах исполнительной власти. Кончилось все предсказуемо, народ потолкался 2,5 месяца, было арестовано около 1000 человек, а закон в итоге приняли. В 2019 г. коммунистические власти дополнительно подписали закон об экстрадиции, позволяющий отправлять всех гонконгских врагов народа прямо в Китай без всяких похищений и прочего непотребства. Тут народ снова не выдержал и попытался восстать. Протесты продолжались около года на что Председатель Си ответил, выкатив еще один закон – «О создании правовой системы и правоприменительных механизмов в специальном административном районе Гонконг для защиты национальной безопасности», по которому стирались все следы концепции «Одна страна – две системы» и гонконгской автономии. Отныне всех, кто вообще призывает к какой-то автономии Гонконга следует считать террористами, экстремистами и т.д. и т.п. и отправлять на правеж на материк. Окончание протестов удачно совпало с эпидемией коронавируса – КНР установил в Гонконге максимально жестокие локдауны, равным которых мир еще не видел. Во-первых, весь город закрыли на въезд и выезд. Во-вторых целые кварталы периодически объявляли карантинированными и никого в них не впускали и не выпускали, более того, не выпускали не только из квартала или своего дома, но даже из квартир, оставляя жильцов как в тюрьме. Базовый паек из доширака и бутыли воды им доставляли специальные службы. Конечно, это было не так жестоко, как в Шанхае, где двери в подъезды заваривали автогенами и город жил, как блокадный Ленинград, но протесты были задавлены крайне эффективно.

В настоящее время город представляет собой своеобразное смешение старого британского Гонконга, сингапурской модели и гос. капитализма КНР. Особенно это стало заметно в промышленной политике, которой Гонконг при британцах вообще не имел (это же коммунизм!). КНР изменила этот подход не только в плане отношения к рабочей силе, но и в плане того, что правительство активно субсидирует те отрасли, которые ему нужны. В итоге в настоящее время Гонконг специализируется на финансовых инструментах, биотехе, медицине и компьютерных технологиях, полностью перейдя в постиндустриальную эру. В 1980-е государство вообще никак не вмешивалось в бизнес, в 2000-е государство помогало бизнесу использовать китайский рынок, в 2020-е государство ожидает от бизнеса стратегической ориентации на национальные интересы китайской экономики. Посмотрим, что из этого выйдет.

Кому полезны диктаторы?

Я обещала ответить на лонгрид Сперри О пользе диктаторов, и вот, наконец, дошли до этого руки.

Задачей Сперри было показать на примере таких азиатских тигров, как Япония и Корея, что причиной взлёта их капиталоёмких отраслей было прямое, длительное и беспардонное государственное вмешательство в экономику, а не свободный рынок. Свободный же рынок в сравнении с монструозными корпорациями, срощенными с государствами — это нищий рынок, и ему достаются отрасли, не столь требовательные к капиталам. Я считаю, что он полностью справился со своей задачей.

Действительно, государство — это институция, которая очень хорошо справляется с концентрацией усилий, а уж в какой именно сфере государство будет концентрировать усилия — это вопрос политики. Благодаря этой концентрации усилий может быть создана мегаармия, мегафлот или мегакорпорация, пирамиды в пустыне и в джунглях, мегастатуи богов и вождей, мосты с мегатрафиком и мосты в никуда, люди могут летать в космос и сгорать в газовых камерах — несть числа приложениям государственных усилий.

И, тем не менее, статья Сперри называется «О пользе диктаторов», а не об их, например, величии. Так кому они полезны, те диктаторы, которых он рассматривал в своём обзоре азиатского рынка электроники? Ответ очевиден: они полезны потребителю. Корейское, японское, тайваньское или американское государство отбирает деньги у своих граждан, занимает в долг у доверчивых инвесторов, просто печатает — и вбухивает их в строительство отрасли, которая обеспечит простого потребителя из богом забытых Черногории или Коста-Рики (где диктаторы слишком убоги и не в состоянии сконцентрировать таких бешеных ресурсов) дешёвыми и качественными гаджетами.

Таким образом, диктаторов можно считать условно полезными, если они пускают награбленное на производство потребительских товаров, условно бесполезными, если они пускают награбленное на производство культурных мегапамятников, и условно вредными, если они пускают награбленное на истребление соседей. Как же так вышло, что полезные диктаторы вообще появились, как класс? Что заставило гордых потомков грабителей и религиозных фанатиков переключиться на торговые войны в духе «откройте свой рынок для наших товаров, иначе мы закроем свой рынок для ваших товаров»? На это есть простой и скучный ответ: промышленная революция. Предыдущая революция, аграрная, позволила концентрировать ресурсы для создания гигантских армий, использовать армии для захвата новых земель и концентрировать ещё больше ресурсов. Промышленная же обеспечила стране с весьма скромной армией доминирование во всём мире за счёт производства и торгового флота. Именно промышленная революция привела к появлению нового типа войн: за открытие рынков. Не за право грабить ту или иную колонию, а за право торговать и инвестировать. Опиумные войны, коммодор Перри, вот это всё.

Остаётся понять: вот эти полезные диктаторы, железной рукой ведущие национальные рынки к процветанию — они необходимы или опциональны? К счастью, у нас под рукой есть пример азиатского тигра, который обошёлся без полезных диктаторов — это Гонконг. Страна номер один по экономической свободе добилась значительного процветания. Значит, даже в Азии можно обойтись без диктатур развития. С другой стороны, как раз микроэлектроникой-то Гонконг особо и не знаменит. Выходит, что эту сферу свободный рынок в Азии как-то обошёл стороной, предпочитая органический рост множества небольших компаний сверхконцентрации ресурсов в нескольких чеболях. Не будь диктаторов, мировая экономика сегодня была бы другой. Мы можем только гадать, какие отрасли расцвели бы, если бы их не задавили в погоне за первенством в гонке чипов. Но похоже, что без диктаторов не было бы пузыря ИИ, благодаря которому я запросто рисую к своим постам красивые картиночки и делаю другие прикольные штуки, о которых надеюсь вскорости рассказать.

Как объяснить детям философию волюнтаризма?

Можно подумать, что идеи свободы слишком сложны, чтобы донести их детям. Только вот на самом деле объяснить им подобное будет не так уж сложно, если выбрать для этого правильный подход. В этом деле вместо сложных разговоров про политику, философию и экономику стоит обратиться к простому чувству справедливости и примерам с повседневной жизни.
 
Например, представим двух детей. Один построил башню из кубиков, а второй подошёл и сломал её. Почти любой ребёнок сразу согласится, что так делать нельзя, потому что башня принадлежала тому, кто её построил, а другой без разрешения её уничтожил. Не будет лишним также спросить ребёнка, как бы он себя чувствовал, если бы кто-то уничтожил его строение. Именно так можно легко объяснить важность частной собственности.
 
Теперь представим другую ситуацию. Один ребёнок испёк с мамой печенье и предлагает друзьям обменять его на наклейки. Один отдаёт две наклейки, другой – три, а третий вообще не хочет меняться. Всё происходит добровольно, нет никакого принуждения. Большинство детей тоже не увидят здесь ничего плохого.
 
По сути, это и есть основа идей волюнтаризма и либертарианства: не причиняй вред другим и взаимодействуй только по добровольному согласию. Уже этого достаточно, чтобы донести ребёнку, какие действия являются допустимыми, а какие – нет.
 
А что касательно принудительного перераспределения? Попросите ребёнка представить, что воспитатель без разрешения забрал у всех детей конфеты и сам начал распоряжаться, кто и сколько конфет получит. Большинство детей в этой ситуации почувствуют несправедливость. Конечно, кто-то может попробовать сказать, что такое перераспределение делается из благих побуждений. Только вот первоначальное чувство ребёнка основано на очень простой идее того, что чужие вещи нельзя брать без согласия владельца.
 
Или рассмотрим пример принуждения к какой-то деятельности. Один ребёнок хочет играть в футбол, а другой – рисовать. Если никто никого не заставляет, каждый может заниматься тем, что ему нравится. Но если кто-то один начнёт силой принуждать остальных делать то, что хочет он, это неизбежно приведёт к конфликту. Намного лучше будет договориться, разделиться на группы или найти компромисс. Ведь добровольное сотрудничество – это более мирный и приятный способ взаимодействия, нежели принуждение.
 
Конечно, дети не знакомы со сложными концептами, такими как «собственность», «контракт» или «добровольный обмен». Но они прекрасно поймут суть следующих вопросов: «Это твоё?», «Ты разрешил?», «Вы оба согласны?». Такие простые вопросы помогут разобраться во многих ситуациях намного лучше, чем длинные лекции и книги.
 
Конечно же, взрослая жизнь намного сложнее. В ней возникают случаи, когда необходимо прибегать к самообороне и защите слабых, выполнять сложные обязательства перед другими, решать проблему людей, которые нарушают ранее указанные принципы сосуществования, и множество других непростых ситуаций. Однако фундамент в виде уважения границ других людей, недопустимости инициации насилия и поиска добровольных способов решения конфликтов должен быть понятен с самого раннего возраста.
 
Возможно, детям будет даже легче понять идеи свободы, чем взрослым. Ведь взрослые уже привыкли воспринимать многие формы принуждения как нечто само собой разумеющееся и необходимое для функционирования социума. Тогда как дети оценивают ситуацию, не полагаясь на установки, которые им ещё не успели вбить в голову десятками лет пропаганды. К тому, чтобы отнять чужое имущество или заставить кого-то выполнять какую-то деятельность против его желания, у них определённо будет возникать вопрос, а справедливо ли это.
 
Все объяснения сводятся к очень простой мысли: каждый человек должен уважать чужие границы так же, как хочет, чтобы уважали его собственные, и не имеет права кому-либо вредить, так как сам не хотел бы стать жертвой грабежа и насилия. И лучший способ рассказать об этом ребёнку – приводить подходящие примеры из повседневной жизни, поскольку читать ему сложные лекции о политике, философии и экономике ещё слишком рано.

Волюнтарист, Битарх

Детей калечат не смартфоны и планшеты, а взрослые

Сейчас в новостях можно увидеть, как очередной чиновник или важный дядя в белом халате с трагическим лицом вещает про потерю поколения, плохие смартфоны, которые превращают детей в депрессивных зомби, и необходимость их запрета. Подобное, разумеется, не в новинку. В 1950-е годы политики с такой же пеной у рта обвиняли комиксы в росте подростковой преступности. В 80-е – игра «Подземелья и Драконы» якобы делала из детей сатанистов. В 90-е во всём были виноваты видеоигры. А теперь наступила эра священной войны со смартфонами.
 
Но как оказалось, подобная паника не имеет под собой основания. Недавно психолог Кристофер Фергюсон провёл монументальное исследование. Он проанализировал данные более 80 000 молодых людей. Цель была простой: выяснить, как возраст, в котором ребенок получил свой первый смартфон или планшет, влияет на его психику во взрослом возрасте. Оказалось, что этот параметр абсолютно никак не коррелирует с депрессией, тревожностью или другими ментальными проблемами в его 20-30 лет.
 
Встревоженная общественность может указывать на появление смартфонов как самую очевидную причину того, насколько сейчас распространены ментальные проблемы у молодого поколения. Только исследование этого не подтвердило. Оно выяснило, что самый главный предсказатель сломанной психики – это то, что учёные называют ACEs (Adverse Childhood Experiences), то есть неблагоприятный детский опыт. Говоря проще, проблема не в том, что ребёнок смотрит Свинку Пеппу на Ютубе, а в том, что происходит вокруг него, когда экран гаснет.
 
Если в семье практикуется психологическое или тем более физическое насилие, если родители орут друг на друга как потерпевшие, если до ребёнка никому нет дела в эмоциональном плане – вот тогда психика трещит по швам. И неважно, сидел этот ребёнок в TikTok или собирал шишки в лесу. Травма есть травма, и гаджет, будучи просто инструментом, тут не при делах. Но почему же тогда мы слышим столько истерики именно по поводу экранов? Кому выгодна эта паника?
 
Во-первых, это нужно политикам и бюрократам. Решать реальные, тяжёлые социальные проблемы – это долго, дорого и не приносит быстрых политических очков. Вы не можете просто принять закон, запрещающий родителям быть мудаками, ведь государство принципиально не способно залезть абсолютно в каждую семью и «починить» там любовь и взаимоуважение. Зато государство обожает имитировать бурную деятельность! Запретить гаджеты в школах. Выписать штраф корпорации Meta или Apple за «вредные алгоритмы». Ввести цензуру в интернете под лозунгом «Подумайте о детях!». В итоге бюрократический аппарат раздувается, бюджеты пилятся, политики зарабатывают репутацию спасителей нации. А дети как страдали в реально токсичных семьях, так и продолжают.
 
Во-вторых, это невероятно удобно для некоторых родителей. Признать, что твой ребёнок стал тревожным из-за твоих срывов на нём, что ты полностью облажался как родитель – это больно. Гораздо проще и приятнее сказать: «Это всё проклятый телефон и алгоритмы китайцев!». Искусственный враг найден, а совесть очищена.
 
Никто не спорит, что во всём нужен баланс. Конечно, детям полезно дышать свежим воздухом, играть в мяч, экспериментировать и читать бумажные книги. Невозможно защитить бесконечное сидение в экране, когда глаза становятся квадратными. Но также нельзя вестись на эту дешёвую разводку. Паника вокруг смартфонов – это дымовая завеса, которая уводит фокус общественного внимания от того единственного, что по-настоящему важно: индивидуальной ответственности. Ответственности взрослых за ту атмосферу, которую они создают в своем доме.
 
Никакие Марк Цукерберг и Стив Джобс не могут нанести ребёнку такую травму, какую могут нанести ему собственные родители. Детей необходимо любить, разговаривать с ними, уважать их как свободных личностей, создавать им безопасную гавань дома. И тогда никакой планшет или смартфон им не навредит!

Волюнтарист, Битарх

Обзор мессенджера Onym

Мне выслали донат в размере 77 EURMTL и попросили обзор на децентрализованный мессенджер Onym. Приступаю.

На сайте onym.app разъясняется концепция мессенджера. Основная его идея в том, чтобы устранить единую точку отказа и позволить пользователю самому выбирать сервисы, которые будут отвечать за разные составляющие информационного обмена.

Предполагается, что структура продукта примерно такова.

  1. Авторы предлагают клиент мессенджера с открытым исходным кодом, который ставится на телефоны пользователей. Любые желающие могут написать свой клиент, и он сможет работать в рамках этого же протокола.
  2. Для регистрации нового пользователя не требуется ввод каких-либо данных, ключи генерируются на пользовательском телефоне и привязаны к нему. Поскольку, однако, любой желающий может написать свой клиент, ничто не мешает ему регистрировать пользователей хоть с полным прохождением KYC, если придумает, как убедить их устанавливать именно его клиент.
  3. Передача данных происходит через ностр-релеи. По умолчанию клиент использует единственный релей, поддерживаемый авторами проекта, однако его можно заменить собственным или любым публичным. Релей это тупой передаточный механизм: он получает зашифрованные приватным ключом данные пользователя и выставляет их в открытый доступ, откуда их могут забрать любые желающие. Релеи не обязаны долго хранить пользовательский контент, поэтому в конечном итоге все данные привязаны строго к конечному устройству, на котором установлен клиент мессенджера.
  4. Самая необычная часть архитектуры связана с групповыми чатами. Информация о том, кто является администратором, кто может приглашать новых участников и кто вообще входит в состав группы, записывается в смарт-контракты на блокчейне Stellar. Благодаря этому управление группами не зависит от какого-либо одного сервера. Однако конечному пользователю не нужно заботиться о деньгах на счету для записей в блокчейн, это за него делает так называемый relayer. Цена транзакций в стелларе копеечная, однако это, тем не менее, точка отказа. Злоумышленник может организовать регистрацию множества фиктивных аккаунтов, заводя новую идентичность в своём клиенте и тут же её снося. Регистрация каждой такой идентичности потребует транзакцию в блокчейне, и релееру придётся её оплачивать. Сейчас проект работает в тестовой версии блокчейна, но при переходе в мэйннет расходы станут реальными.

На сайте также есть англоязычная страница с описанием модели угроз, в рамках которой работает мессенджер, и исходя из которой следует принимать решение, насколько безопасно его использовать. Утверждается, что мессенджер не может противостоять таким очевидным угрозам, как крот в чате, компрометация устройства и физическое принуждение, таким гипотетическим угрозам, как квантовый взлом, и таким ресурсоёмким угрозам, как пристрастный стеллар-валидатор или системы наподобие российского СОРМ. Последние, впрочем, позволяют лишь приблизиться к раскрытию анонимности участников чата, но не к прочтению сообщений в нём.

Теперь немного о личных впечатлениях от работы с мессенджером Onym. Это ранняя альфа, то есть он, конечно, ужасно сырой, и на это приходится делать скидку, оценивая не столько тот функционал, что уже есть, сколько тот, который предполагается. Мессенджер позволяет создавать группы, приглашать туда произвольное количество народу и общаться в этих группах. В принципе, то же самое умеют и многие другие ностр-клиенты, поскольку такой функционал является частью протокола. Но там чаты имеют какой-то непонятный околопубличный статус, а Onym за счёт дополнительного стеллар-слоя обеспечивает закрытость чата без использования закрытых релеев. В общем-то, именно эта милая особенность и призвана стать киллер-фичей мессенджера: обычные ностр-клиенты недостаточно приватны, а приватные привязанные к устройству мессенджеры типа Briar предлагают полностью доверять клиенту мессенджера. Тут же доверие распределяется между несколькими слоями, в каждом из которых можно выбирать конкретную реализацию, в том числе свою собственную.

На сегодня мессенджер выглядит простым демонстратором концепции, и потому, в сущности, адресован айтишникам. Для обычного пользователя он выглядит немножко костями наружу, слишком уж много где ему предлагают какие-нибудь инструкции по настройке докеров и тому подобные специальные материи. Думаю, что главной задачей авторов идеи на сегодня должно быть увеличение числа контрибьюторов в гитхабе проекта и появление к нему интереса среди ностр-энтузиастов. По гитхабу видно, что проект стартовал в начале мая, потом надолго затих, а несколько недель назад с него сдули пыль и продолжили пилить. Но если бы у проекта образовалось хотя бы небольшое ядро пользователей, которые бы регулярно слали свои issues, то у авторов исходной идеи стало бы явно больше мотивации работать пободрее.

Мои рекомендации авторам мессенджера, в порядке убывания срочности:

  1. Доработать минимальный функционал, позволяющий пользоваться мессенджером: администрирование групп (удаление пользователей/сообщений), пуш-уведомления, демонстрация статусов пользователя, хотя бы простое онлайн/офлайн. Обязательно доделать заявленную, но пока не реализованную возможность экспорта-импорта аккаунта.
  2. Приучать пользователей к распределённой архитектуре. Клиенту стоило бы предлагать список независимых релеев и Blossom-серверов с мониторингом их статуса. По мере появления альтернативных релееров и реализаций смарт-контрактов для управления группами аналогичный выбор должен появиться и для них. Без предложения сторонних сервисов неподготовленный пользователь будет ограничиваться настройками по умолчанию, и это создаст единую точку отказа.
  3. Подумать над десктоп-приложением и возможностью одновременного запуска мессенджера с нескольких устройств. Привязка всей идентичности к устройству, а не к ключу, просто не позволит мессенджеру приобрести хоть какую-то массовость.
  4. Внедрить аудио и видеозвонки, такой функционал протокол ностр уже позволяет обеспечивать.
  5. Внедрить функционал каналов, в том числе с функцией стриминга, что также можно реализовать через протокол ностр, а подключение смарт-контрактов на стелларе позволит при этом не светить себя в списке подписчиков канала.

У проекта есть ещё один сайт, opym.foundation, где описывается фонд, который должен будет рулить инфраструктурой. Сайт фонда рассказывает о том, зачем фонду нужны деньги, и как он будет управляться. Рассказ про деньги лишён расчётов, и это сильно портит впечатление потенциальных инвесторов. К тому же идея управляющего органа несколько противоречит задумке, согласно которой каждый пользователь должен легко запускать собственный сервис для обслуживания того или аспекта обмена сообщениями. Мне кажется, что идея с фондом не должна взлететь, даже если сама концепция ностр-мессенджера со стеллар-контрактами будет тепло принята публикой. Поэтому я не планирую детально разбирать предложения по управлению фондом, однако не согласные со мной легко могут сами разобраться с ними на сайте фонда.

В целом идея видится мне мощной, но для того, чтобы она завоевала рынок, потребуется очень много усилий.

Макиавелли в памперсах: как гиперопека рождает чиновников

Задумывались ли вы когда-нибудь, откуда берутся все эти чиновники, которым абсолютно плевать на наши с вами права и свободы? Где находится фабрика по производству диктаторов, фанатов «государственного регулирования» и любителей лезть в чужой карман? Конечно же они не телепортируются в кожаные кресла из других галактик, а вырастают в обычных детских комнатах, где родители, сами того не ведая, запускают в их головах неправильную программу.
 
Разумеется, все родители могут совершать ошибки в воспитании. Но недавнее исследование, опубликованное в Current Psychology, даёт потрясающую подсказку, чего точно не стоит делать. Психологи разобрали «тёмную триаду» (психопатию, нарциссизм и макиавеллизм) и выяснили, как именно стиль нашего воспитания влияет на то, вырастет ли ребёнок сторонником свободы, или же станет маленьким домашним (а потом и государственным) тираном. Так что давайте подробнее рассмотрим, что же они обнаружили.
 
Многие думают, что злодеи вырастают только там, где их бьют и унижают. Это от части верно, но не всегда происходит только так. Исследование показало, что один из главных триггеров развития психопатичной импульсивности и нарциссизма – это чрезмерное потакание (indulgence). Представьте картину: ребёнок падает на пол в магазине, требуя сто пятую игрушку, и родитель послушно достаёт кошелек. Нет никаких границ и отказов, все желания удовлетворяются по щелчку пальцев.
 
Вам это ничего не напоминает? Это же идеальная модель welfare state (государства всеобщего благосостояния). Когда мы воспитываем ребёнка с установкой «тебе все должны просто по факту твоего существования», мы ломаем базовый принцип причинно-следственных связей. Вырастая, такой человек искренне не понимает, почему он не может забирать чужое (через налоги, лоббизм или прямое насилие). У него нет тормозов, ведь он привык, что ресурсы берутся из тумбочки, а ограничения существуют только для неудачников.
 
Ещё один гвоздь в крышку гроба здоровой личности – ограничение автономии. Это те самые родители-вертолёты, которые решают, с кем ребенку дружить, как завязывать шнурки и что думать. Когда вы лишаете человека права на ошибку и нарушаете его личные границы (даже из лучших побуждений), вы воспитываете враждебность и зависимость от авторитета. Ребёнок усваивает с пелёнок: мой выбор ничего не решает, управляет тот, кто сильнее. Сначала это гиперопекающая мама, а потом – Большой Брат. Вырастают люди, которые панически боятся свободы и умоляют стационарного бандита вводить новые законы и регуляции, не понимая, как справляться с проблемами иначе.
 
Но как вырастить свободного человека? Исследование даёт четкий ответ: секрет кроется в адекватной похвале и признании внутренней ценности ребенка. В первую очередь нужно поощрять самостоятельность, хвалить за усилия, а не за статус. Надо говорить так: «Ты молодец, что сам решил эту сложную задачку», а не «Ты лучше всех, порви их на олимпиаде любой ценой!».
 
Также нужно учить ребёнка принципу неагрессии (НАП) ещё в песочнице. Мотивация «не бей Петю, потому что я тебя накажу» – это авторитарная мораль. Тогда как мотивация «мы не бьём Петю и не забираем его совок, потому что это его совок, и ты бы не хотел, чтобы забрали твой» – это либертарианская этика.
 
Ну и наконец, не нужно бояться фрустрации: Слово «нет» не травмирует ребёнка навсегда. Оно может быть для него неприятным, но учит его уважать реальность, чужую собственность и чужие границы.
 
Подумайте вот о чём: либертарианство начинается вовсе не с чтения трудов Мизеса или Ротбарда, а с нашего отношения к детям. А государство становится всего лишь отражением людей, из которых оно состоит. Если мы будем растить детей в атмосфере уважения к личности, без гиперопеки, но с чётким пониманием личной ответственности и чужих границ – мы просто перекроем кислород авторитаризму. Ведь где взять чиновников-воров и политиков-манипуляторов, если в обществе вырастают самодостаточные, эмпатичные люди, которые ценят свою автономию и не требуют, чтобы кто-то другой оплачивал их прихоти?!

Волюнтарист, Битарх

Можешь дать рекомендации по психологической помощи несчастным либертарианцам, страдающим от этатизма?

И если можно, то предоставить контакты проверенных психологов, работающих с этой темой.

Нигилист (вопрос сопровождается донатом в размере 0,0005 ₿)

В моей книжке про анкап на эту тему есть две главы: Проблемы внутри нас и, соответственно, Устранение проблем в себе. Вкратце: с самого детства наша жизнь в полной зависимости от родителей приводит к тому, что именно патернализм для нас есть нечто привычное и естественное, а стремление к свободе, готовность брать полную ответственность за свою жизнь и прочие всякие либертарианские штуки — проявляются постепенно, и не у всех, и не в полной мере. Государство эксплуатирует эту уязвимость, порождая этатизм, являющийся разновидностью абъюзивных отношений. А значит, этатизм в себе надо рефлексировать, прорабатывать и учиться изживать эту детскую травму. Вот тут-то ко мне и стучится автор вопроса с просьбой дать рекомендации на этот счёт, как будто я проверенный психолог, а не диванный теоретик.

И у меня для вас есть отличная новость. Я не психолог, но психологов-то на рынке полным-полно. Среди них (сразу оговорюсь, у меня нет в этом твёрдой уверенности именно в силу того, что я не психолог, и отродясь к их услугам не прибегала) есть не только шарлатаны, но и настоящие профессионалы своего ремесла. И если им поставить задачу, пусть даже достаточно для них непривычно звучащую, они могут, конечно, слиться и уйти в отрицалово, как deepseek перед вопросом о том, что случилось на площади Тяньаньмэнь, а могут и реально начать делать свою работу.

Итак, вот моя рекомендация по психологической помощи для тех, кто страдает от этатизма собственного головного мозга. Приходите к психологу и ставите перед ним проблему: «Я никак не могу выйти из абъюзивных отношений. Абъюзер пользуется мной по своему усмотрению, навязывает мне правила, которые постоянно меняются, а сам отказывается от каких-либо твёрдых обязательств. Я должен ему уже по факту рождения, а он мне ничего не должен. Он требует от меня любви и постоянно мелочно унижает. Он отбирает у меня деньги и постоянно внушает мне мысль, что я без него не смогу. И я вроде умом понимаю, что мне надо бежать от этого монстра, но я действительно с трудом могу представить себе жизнь без него. Помогите мне выйти из этой зависимости.»

Дальше, когда психолог заявит, что такого сорта задачи он готов решать, останется только добавить, что этот абъюзер — государство. Тут у психолога, вполне вероятно, случится лёгкое подвисание, но дальше появляется шанс, что он, уже начав во время описания задачи думать об объекте зависимости в своём профессиональном ключе, по инерции начнёт думать так и о государстве. А нам того и надо! Он получит по-настоящему интересную проблему, вы получите профессиональную помощь, а государство получит минус двух этатистов: вас и психолога. Более того, после этого вы сможете рекомендовать его другим пострадавшим от этатизма — и тогда вторая часть вашего вопроса тоже получит ответ.

Кнопка «Заткнись»: как Reddit, Хабр и Пикабу стали филиалами цифрового ГУЛАГа

Знакомая ситуация? Заходишь на Реддит, видишь пост, где восторженная толпа радостно обсуждает, как бы ещё сильнее зарегулировать предпринимателей, поднять налоги или запретить что-нибудь во имя всеобщего блага. Будучи адекватным человеком (и уж тем более либертарианцем), ты пишешь вежливый, железобетонно-аргументированный комментарий про вред государственного регулирования и что налоги являются воровством.
 
Что происходит дальше? Может быть, конструктивный диалог или битва интеллектов? Не тут-то было! Через пять минут твой коммент улетает в скрытые, «карма» стремительно минусуется, а система платформы сообщает: «Вы слишком часто пишете, подождите 15 минут». А на следующий день ты обнаруживаешь, что из-за отрицательного рейтинга вообще больше не можешь оставлять комментарии или публиковать посты. Всё, на этом рот заткнут.
 
Поэтому систему даунвоутов (дизлайков) и коллективно-оцениваемого рейтинга («кармы») можно лишь назвать одним из самых мерзких и изощрённых инструментов подавления свободы слова в сети. Конечно, абсолютно верно будет сказать, что это частные платформы и они имеют полное право ставить такие условия, какие захотят. Но никто и не призывает натравливать на них антимонопольную службу. Разговор сейчас идёт не о праве собственности, а о культуре свободы слова.
 
По степени удушения дискуссии механики этих платформ давно и уверенно сравнялись с государственной цензурой. Разница лишь в форме: товарищ майор бьёт дубинкой и шьёт статью, а здесь тебя забивает камнями «демократическое большинство». Результат абсолютно идентичен – инакомыслие стёрто из публичного поля.
 
Это не что иное, как тирания большинства, диктатура мейнстрима. Если твоё мнение хоть на миллиметр отклоняется от генеральной линии местной тусовки (неважно, левой, правой или просто общепринятой), тебя буквально стирают из видимости. Это воспитывает в людях конформизм почище советской школы. Люди начинают заниматься трусливой самоцензурой: «Ой, лучше не буду писать, что я против запрета на оружие, а то карму сольют, и я не смогу публиковать свои статьи по программированию».
 
Либертарианцев это касается напрямую и бьёт больнее всего. Почему? Да потому что мы исторически стоим в жёсткой оппозиции к этатистскому мейнстриму! Идеи о свободе, добровольном обмене и личной ответственности всегда стоят костью в горле у любителей «сильной руки», халявы и коллективизма. Пытаясь продвигать идеи свободы на площадках с кармой, мы играем в казино, где крупье изначально подкрутил рулетку. В итоге такие сайты быстро превращаются в стерильные, затхлые эхо-камеры, где все радостно похлопывают друг друга по плечу, а любая неформатная мысль гасится на подлёте.
 
Эту порочную практику коллективного затыкания ртов было бы хорошо немедленно отправить на свалку истории. Социальным рейтингам в подобной форме место в антиутопиях, а не в свободных сообществах!
 
Но чем же заменить дизлайки? Во-первых, оставить только лайки (апвоуты). Понравилась мысль? Поддержи её, и тогда она поднимется в топ. Хорошие идеи будут всплывать наверх естественным образом. Во-вторых, если не согласен – напиши ответ! Пусть люди видят твои аргументы. Дискуссия должна вестись словами, а не анонимным нажатием кнопки «закопать», которое прячет чужой текст под серую плашку. В-третьих, личная, а не коллективная модерация. Не хочешь видеть посты конкретного автора, потому что он тебя бесит? Нажми кнопку «Заблокировать пользователя» лично для себя. Настрой свою ленту сам! Но не смей решать за других людей, что им читать, а что нет.
 
Отмена дизлайков не приведет к хаосу. Она вернёт в сеть то, ради чего мы все когда-то сюда пришли – возможность открыто говорить и спорить, не оглядываясь на то, что о тебе подумает агрессивная толпа с вилами. Хорошие идеи должны конкурировать и выигрывать за счет своей ценности, а не потому, что толпа конформистов устроила рейдерский захват и сожгла ларёк конкурента с помощью минусов.

Волюнтарист, Битарх

Как ты, будучи либертарианкой, смотришь на исторический образ амазонок?

Если предположить, что они действительно существовали как общество женщин, самостоятельно владевших собой, оружием и имуществом, и не находившихся под властью мужчин, можно ли считать это проявлением тех принципов автономии личности, самопринадлежности и равноправия, о которых ты пишешь?

Нигилист (вопрос сопровождается донатом в размере 0,0005 ₿)

Даже если не предполагать, что амазонки были реальным чисто женским обществом, а считать их, вслед за нынешними историками, самыми обычными степными воительницами в самых обычных кочевых племенах, они всё равно представляли собой для эллинов, создающих свои мифы, интеллектуальный вызов.

К обычным диковинкам, вроде людей с пёсьими головами, обитающих где-то на задворках Ойкумены, отношение было куда более спокойное: подумаешь, псоглавцы, у меня сосед, вон, тоже баран бараном. Тут же речь об ином устройстве общества, где женщина обладает воинской честью и доблестью, а это значит, что эти качества, оказывается, присущи всякой женщине. Между тем, мы-то, просвещённый народ, знаем, что дай только женщине волю, и это слабое, коварное и развращённое существо угробит всю цивилизацию: будет бесконечно пиздеть на народных собраниях о своих пустячных проблемах, совращать достойных мужей на недостойные поступки, а там дойдёт в своей наглости и до требования права на развод с оставлением себе детей… Нет уж, нафиг. Запереть в гинекее. Даже лакедемоняне, уж на что у них допустимы женские вольности, и то их в народное собрание не пускают. А тут, натурально, народ живёт вольно, грабит соседей не хуже нас, просвещённых эллинов, и женщины соучаствуют с мужчинами во всех делах на равных. Быть такого не может.

Лучше расскажем, что эти бабы своих мужиков выгоняют вовсе, и только за счёт этой странной практики прониклись всеми положенными воинам добродетелями. И это уже вызов не для политика-реформатора, а всего лишь для героя: приплыть в эту страну, ограбить их столицу, а царицу победить в поединке и трахнуть. Достойная добыча. Можно даже считать эту связь союзом равных, не страшно. В конце концов, великие герои сходились и с богинями, это же не повод запирать богиню в гинекее, так что и здесь простительно. Главное — вернуться после этого домой без жены-амазонки, которая начнёт наводить свои порядки на новом месте. Или вы считаете, что это тоже норм? Ну, вот вам рассказ про Медею. Она, конечно, была не амазонкой, а колдуньей, но тоже пыталась навести в Иолке свои порядки, и ничем хорошим это не закончилось. Так что не надо нам вот этого. Наши установления наилучшие.

Но давайте предположим, что амазонки были реальным народом, в котором женщины лесбосепарировались и вели примерно такой образ жизни, как описано в мифах. Культурные нормы могут быть весьма живучи, так что почему бы этой конкретной культурной норме и не сохраниться до вполне исторических времён. Что это поменяет в человеческой истории?

Сперва, конечно, народ амазонок окажется покорён персами. Кочевому народу нет смысла назначать сатрапа, просто династия амазонских цариц признает свой вассалитет. Это не особенно изменит образ жизни амазонок. Они будут сражаться при Марафоне, Фермопилах и Платеях, об отступлении эллинских наёмников через страну амазонок нам расскажет Ксенофонт в своём Анабасисе, а с их царицами будут сходиться Селевк или Митридат — в общем, амазонки в античности будут чувствовать себя неплохо в качестве народа в составе той или иной империи. Они всё так же будут оставаться желанным призом для героя, и в этом качестве заметно легитимизируют женское монархическое правление. Равноправные браки монархов с равным участием в делах будут восприниматься в качестве разновидности культурной нормы.

Серьёзные проблемы начнутся у амазонок уже с появлением ислама, поскольку агрессивно навязываемая им культурная норма с историческим амазонским образом жизни имеет весьма мало общего. Конечно, кочевые племена обычно исламизируются медленно и не до конца, но наиболее ортодоксальные в своих убеждениях амазонки наверняка откочуют из своего южного Причерноморья в какую-нибудь вукоебину в восточных прикаспийских степях, и там без особых проблем переживут уже и монголов. Для них амазонки не будут какой-то особой экзотикой, по крайней мере, не большей, чем нравы какого-нибудь Тибета. Когда территория амазонок окажется под властью Советского Союза, с них, конечно, начнут лепить образец для освобождённых женщин востока, но не слишком усердно, потому что советская женщина должна быть эмансипированная без сепарации от мужчин.

Ну а сейчас амазонская автономная республика входит в состав республики Туркменистан. Амазонки разводят отличных лошадей и ткут замечательные ковры, на которых царица Пенфесилея побеждает ахейцев под Троей. Их культурные традиции никуда не делись: они всё так же ежегодно устраивают большой фестиваль, куда съезжаются окрестные джигиты и состязаются с хозяйками фестиваля. Самых достойных те выбирают себе в мужья и отправляются в отдалённые кочевья, чтобы завести ребёнка. После появления первых признаков беременности жена машет супругу ручкой, и тот сваливает восвояси, оставив мэйл. Если родится мальчик, отца оповестят, пусть приезжает ещё через год и забирает сына.

Развитие сюжетов про государственную дурь

Неделю назад я упомянула о трёх событиях, когда государство предприняло репрессивные действия, а люди отреагировали на них различным образом. Все три сюжета успели получить продолжение.

Второй форк Либертарианской партии России тоже признан организацией-иноагентом

Теперь никому не обидно, что его партию государство замечает, а партию соперников игнорирует, на орехи досталось обеим. Обе партии в ответ заявили о полном замораживании своей деятельности. И это более чем логично, потому что писать ебалу в каждом заголовке весьма унизительно, а смысла терпеть это унижение нет никакого, всё равно организации-иноагенту запрещено заниматься просветительской деятельностью и участвовать в политике, то есть ровно тем, чем обе ЛПР всю свою историю и занимались.

Также некоторое развитие получила и побочная ветка сюжета. Монтелиберо тогда напомнило о программе поддержки репатриантов в Черногорию, а черногорское государство, в свою очередь, напомнило, что активно стремится в ЕС, гармонизирует свою визовую политику с Евросоюзом, а потому с ноября вводит визовый режим с РФ. Финита, популярное направление релокации закрывается. Какой смысл получать черногорскую визу, если требования там будут шенгенские, не лучше ли сразу получать шенген и иметь хотя бы возможность выбрать одну из 27 стран для проживания.

Популярного украинского министра обороны в должности не восстановили, но зато поменяли главкома на более популярного

Это, конечно, самое дивное развитие сюжета, потому что он двигается в полном противоречии с официальной риторикой. Президент Украины утверждал, что к бывшему министру обороны у него никаких претензий нет, есть просто конфликт того с главкомом. И вот, главком убран, казалось бы, проблема решена. Но нет, по факту именно увольнение министра обороны и было целью всех перестановок. Отставной министр качает права, улица продолжает протесты, демократический процесс, будучи по определению эвфемизмом гражданской войны, работает на всю катушку именно в этом своём главном качестве, у всех бы так работало, претензий к демократии было бы существенно меньше.

Сетевое государство Баладжи Шринивасана заключило партнёрский договор с Казахстаном, а из Малайзии валит нафиг

Таким образом, фаундер Сетевого государства не просто реализовал свою угрозу об уводе капиталов из токсичной юрисдикции, но ещё и был принят с распростёртыми объятиями в другой юрисдикции, а это ровно то, для чего вообще и была придумана концепция сетевого государства: возможность получения дипломатического признания от традиционных территориальных государств.

Предмет конфликта Сетевого государства с Малайзией, если верить комментам в твиттере, сам по себе довольно смешон. Малайзийская полиция натурально ввалилась тогда к ним в кампус не просто так, а искала под полом евреев, что делает сюжет совершенно тарантиновским.

Выводы и прогнозы общего характера

Традиционные территориальные государства всё меньше заботятся о собственном системном благополучии и всё больше обслуживают сиюминутные хотелки первых лиц или некогда запущенные бюрократические процессы, смысл которых давно утрачен. Сакральность государственных решений утрачена практически повсеместно, теперь активно тратится уже легитимность. Когда легитимность достаточно снизится, саботаж государственных решений станет повсеместным и весьма заурядным явлением. Похоже, однако, что развал систем государственного управления останется достаточно мирным: там, где государство агрессивно, от силового конфликта с ним лица и организации уклоняются, но конфликт всё равно подтачивает силы государства.