Автор: Битарх

Режим «Limited»: как право на ошибку однажды спасло мир (и почему мы обязаны его вернуть)

Задумывались ли вы, почему подавляющее большинство людей предпочитает тихо сидеть в офисе с 9 до 18, вместо того чтобы открыть свое дело, попытаться изменить мир или хотя бы просто громко высказать своё мнение? Ответ очень простой – всё дело в страхе. Первобытном страхе катастрофических последствий. Страхе потерять квартиру из-за неудачного стартапа, страхе впасть в немилость к власть имущим, страхе оказаться на улице с волчьим билетом из-за одного неосторожного слова.

Без права на ошибку общество превращается в парализованное стадо, где любая инициатива наказуема расстрелом (ну, или пожизненными долгами). И чтобы понять, как из этого выбраться, давайте вспомним, как человечество однажды уже решило эту проблему.

Знаете, откуда вообще взялись компании с ограниченной ответственностью (те самые ООО и LTD)? Думаете, монархи и лорды прошлого века вдруг воспылали любовью к простолюдинам и решили их пожалеть? Как бы не так. До появления этой концепции бизнес был игрой в русскую рулетку. Затонул корабль с твоим грузом? Добро пожаловать в долговую яму. Не смог расплатиться с кредиторами? Продавай последние штаны, а то и свободу. Естественно, люди в ужасе прятали деньги под матрас. Никто не хотел рисковать головой ради инноваций.

И тогда государства, скрипя зубами, поняли: если не ограничить риски, экономики попросту не будет. Они решили сделать так, что если ваш бизнес прогорит, вы потеряете только то, что вложили в уставной капитал. А ваш дом, жена, дети и собака останутся при вас. Это не было актом доброты, а холодным расчётом: люди выдохнули, достали заначки, и началась Промышленная революция.

А теперь посмотрите, что происходит сейчас. Государство, опьянённое жаждой контроля и сбора податей, методично уничтожает саму суть «ограниченной ответственности». Проклятие современного бизнеса – так называемая субсидиарная ответственность. Налоговая или кредиторы легко приходят за личным имуществом предпринимателя. Недоплатил налоги, потому что контрагент оказался мошенником? Отдай свою машину, квартиру, и мы еще арестуем счета твоей бабушки.

К чему это приводит? Точно не к процветанию. Адекватные люди не желают пробовать что-то делать в таких условиях. Бизнес уходит в глухую тень, работает за наличку, через крипту, оформляет компании на бомжей-дропов или просто закрывается. Люди отказываются созидать, потому что цена ошибки снова стала фатальной.

Но давайте пойдём дальше. Сейчас мы живём в двух мирах – физическом и цифровом. И если в бизнесе нас пытаются лишить защиты, то в интернете её не было изначально. Сегодня Сеть – это минное поле с безлимитной ответственностью. Написал не тот комментарий, репостнул мем, поспорил не с тем человеком на форуме – и вот к тебе уже стучат в реальную дверь. Представьте, что вы играете в видеоигру, где смерть вашего персонажа означает, что вам в реальной жизни отрубят палец. Многие ли захотят играть? Вот именно.

Для раскрепощения сети нам жизненно необходимо перенести концепцию ограниченной ответственности в онлайн. По принципу: «Что было в Вегасе, остаётся в Вегасе». Что сказано и сделано в онлайне (в рамках сетевой активности, обмена мнениями и виртуальных взаимодействий) – должно оставаться в онлайне!

Консерваторы, конечно, взвоют, что тогда в сети начнётся анархия и все будут скрываться за масками. Только вот на деле всё сработает ровно наоборот. Люди маниакально скрывают свою личность, сидят через двойной VPN и придумывают никнеймы именно потому, что боятся реальных физических последствий.

Если человек будет железобетонно знать, что максимум, чем он рискует за свои слова в сети – это бан на платформе, потеря виртуального рейтинга или цифровая блокировка в рамках конкретного сообщества, то он расслабится. Ему больше не нужно будет прятаться. Пользователи начнут добровольно и активно раскрывать свои личности, потому что строить реальную репутацию выгодно. Возникнет настоящая экономика доверия.

Волюнтарист, Битарх

Хватит оправдываться, или почему бардак – это круто!

Либертарианцев часто обвиняют, что без сильного государства у нас будут бардак и хаос. И мы почему-то обычно начинаем оправдываться, мол, никакого бардака не будет, у нас тоже будет порядок! Только этим мы ещё толком ничего не сказали, а уже уселись на скамью подсудимых. Это заведомо проигрышная стратегия, ведь когда оправдываешься, ты выглядишь проигравшим. Чужое обвинение задаёт правила разговора, а ты пытаешься заслужить снисхождение. Поэтому стоит пойти в атаку и сказать: бардак и хаос – это круто!

Разные школы, неожиданные идеи, непохожие люди, споры, эксперименты, новые способы жить – ради этого нам и нужна свобода, и таким «бардаком» надо только гордиться. У развития есть неудобная для начальства особенность: ему нужны варианты. В обществе тоже действует эволюционный механизм: возникают новые идеи и практики, люди проверяют их, перенимают, соединяют, переделывают. Разнообразие даёт материал для поиска, обратная связь помогает учиться. А когда разрешён только единственный способ, общество лишается возможности сравнивать. И для культурной эволюции, в отличии от биологической, достаточно лишь обменяться удачной идеей – ждать рождения следующего поколения не нужно.

Возьмём образование. Один ребёнок любит чёткое расписание, другой загорается физикой, собирая велосипед, третьему нужны маленькая группа и спокойный темп. Пусть будут разные школы, семейное обучение, мастерские, занятия через интернет. Пусть преподаватели пробуют новые методы, показывают результаты, перенимают находки друг друга. Родители и дети получают выбор. Удобство отчётности – так себе причина стричь всех под одну гребёнку.

Научно-технический прогресс выглядит примерно так же. Программисты публикуют код, коллеги находят ошибки, кто-то собирает на этой основе новый инструмент. Разные лаборатории проверяют разные гипотезы. Конкуренты становятся партнёрами, любитель подсказывает специалисту неожиданное решение. Полезно, когда у человека с идеей есть несколько дверей, в которые можно постучать. Ведь нельзя заранее утвердить план озарений.

В медицине и биотехе такая возможность особенно дорога. Каталин Карико годами сталкивалась с отказами в финансировании исследований РНК, но позднее её совместная работа с Дрю Вайсманом помогла создать РНК-вакцины и принесла им Нобелевскую премию. Вывод здесь простой: нужны разные исследовательские группы, подходы и источники денег. У исследователя должна быть возможность оспорить привычный подход и найти поддержку для другой гипотезы. Одна комиссия вполне может ошибиться, поэтому было бы ужастно вручить ей ключи от всех лабораторий.

А уж тем более важно разнообразие в городах. Жильё, небольшие магазины, мастерские, кафе, двор с деревьями – у каждой части района своя жизнь. Представьте, что жители могут договориться о саде во дворе, предприниматель – оживить пустующее помещение, соседи – испытать новое использование общей площади. Попробовали, посмотрели, кому стало удобнее и кому мешает, исправили. Район получает возможность меняться постепенно, с учётом опыта тех, кто там живёт.

С социальными нормами ещё интереснее. Кто-то живёт большой семьёй, кто-то один, кто-то делит быт с друзьями. Один человек меняет профессию в пятьдесят, другой выбирает роль отца, который занимается детьми, пока мать строит карьеру. Благодаря таким людям у остальных расширяется представление о возможной жизни. Даже если лично нам хорошо по-старому, чужая свобода выбора делает мир просторнее.

Конечно, у этого разнообразия есть рабочие условия: добровольность, уважение к чужим правам, ответственность за причинённый вред, возможность критиковать и отказываться. Благодаря им можно пробовать, замечать ошибки и исправлять их. Хорошо жить в обществе, где можно сказать: «А давайте попробуем иначе». Там, где новая идея получает шанс, а несогласный может найти единомышленников и сделать по-своему. Если всё это называется «бардаком и хаосом» – нам стоит принять их с гордостью!

Волюнтарист, Битарх

«Снижать налоги нет никакого смысла: жадные корпорации тут же поднимут цены и выкачают из тебя всё до последней копейки»

Наверняка вы слышали подобные «шедевры» этатистской мысли. Стоит заикнуться о том, что государство дерёт с обычного работяги три шкуры через налоги, акцизы и поборы, как тут же появляется защитник «сильной руки». Он уверенно заявляет, мол, если отменить условный НДС или снизить поборы, обычные люди богаче не станут, ведь капиталисты только ждут этого, чтобы мгновенно переписать ценники на хлеб, бензин и кроссовки ровно на сумму полученной экономии. Но давайте разберём эту сказку на винтики, потому что здравого смысла в ней определённо мало.

Начнём с того, что коммерческая фирма не ждёт снижения налогов, чтобы внезапно начать максимизировать прибыль. Она пытается выжать максимум прямо сейчас, каждую секунду. Почему чашка кофе в кофейне у дома стоит 200 рублей, а не 800? Не из-за безграничной любви баристы к пролетариату. Цену сдерживают три рыночные силы.

В первую очередь у него есть конкурент через дорогу, который с радостью сварит тебе кофе за 190, чтобы забрать твои деньги себе вместо него. Также есть товары-заменители (купить банку растворимого, заварить чай в термосе или взять энергетик). Наконец, у тебя есть право послать кофейню к чёрту и не покупать ничего вовсе.

Как видим, если продавец может без потери клиентов поднять цену завтра, он сделает это сегодня. Если он не сделал этого сегодня – значит, рынок не позволяет.

Любители регуляций также искренне верят в миф, что цена товара равна сумме всех денег, оставшихся в кармане покупателя. Если бы это было так, в странах с низкими налогами абсолютно всё стоило бы в разы дороже на величину налоговой экономии. Но реальность устроена ровно наоборот. В низконалоговом Дубае техника и автомобили часто стоят намного дешевле, чем в зарегулированной Европе, где к цене прикручен конский НДС, драконовские пошлины и сбор за экологическую утилизацию упаковки.

Налоги – это издержки. И для тебя, и для бизнеса. Когда налоги снижаются, производство и доставка товаров становятся дешевле. И на свободном рынке мгновенно находится предприимчивый наглец, который сбрасывает цену на 5–10%, чтобы переманить к себе вообще всех покупателей в районе. Именно жажда наживы заставляет капиталистов конкурировать за твой рубль и сбивать цены, а не устраивать масонские картельные заговоры.

Также есть один интересный парадокс. Тот же самый человек, который требует не трогать налоги, иначе бизнес тут же взвинтит цены и всё заберёт, буквально в следующем сообщении заявляет, что для улучшения благосостояния людей надо просто поднять необлагаемый минимум, ввести льготы и раздать людям адресные субсидии.

То есть, если чиновники перестанут отнимать у тебя 300 долларов налогами – жадные корпорации мгновенно заберут их через повышение цен. Но если те же самые чиновники оставят тебе эти 300 долларов в виде «государственной льготы» или «пособия» – корпорации внезапно ослепнут, застесняются и пройдут мимо? Какой волшебный датчик в кармане обычного работяги отличает «доллар от снижения налогов» от «доллара от социальной подачки»? Почему в одном случае бизнес моментально всё сожрёт, а в другом покорно оставит деньги человеку? В этом нет никакого смысла.

В сухом остатке вся эта байка держится на дремучем патернализме, мол, человека без вариантов кто-то должен ограбить. Либо родное государство (якобы ради всеобщего блага), либо злой торговец. Только вот разница фундаментальна. Государство забирает твои деньги под угрозой тюрьмы и дубинки – у тебя нет кнопки «отписаться». А корпорации ты отдаёшь деньги добровольно. Ты голосуешь своим рублём. Задери супермаркет цену на гречку втрое – он останется с гниющим складом и дырой в балансе, потому что люди пойдут в соседний ларёк.

Чем больше денег остаётся обычным людям, тем больше власть оказывается в их руках. Власть копить капитал, инвестировать, поддерживать честных производителей и наказывать рублём зарвавшихся монополистов!

Волюнтарист, Битарх

Дело Линдси Клэнси: как оправдание убийства возвращает женщин в Средневековье

Представьте себе тихий городок Даксбери в штате Массачусетс. Дорогие дома, ухоженные газоны, идеальная картинка американской мечты. В одном из таких домов жила Линдси Клэнси – медсестра из родильного отделения бостонской клиники, образцовая мать троих детей.

Но в январе 2023 года всё пошло не так. Линдси отправила мужа забрать заранее заказанный ужин в ресторане и забежать в аптеку за детским сиропом – обычное бытовое дело на двадцать минут. Как только за мужчиной закрылась дверь, заботливая мать спустила в подвал пятилетнюю Кору, трёхлетнего Доусона и восьмимесячного Каллана, после чего методично задушила каждого из них спортивными лентами. Затем она неглубоко полоснула себя по запястьям и шее, и картинно прыгнула из окна второго этажа. Дети погибли в страшных муках, а вот сама Линдси выжила – отделавшись переломом позвоночника и инвалидностью.

Казалось бы, перед нами чудовищная трагедия, пример разрушительного помешательства и судебный прецедент. Но тут выкатился хор радикальных феминисток. Начался натуральный шабаш: сотни активисток в розовых футболках у здания суда, рыдания в соцсетях, кампания под лозунгом «Поверьте ей» и упоительные миллионные сборы.

А вишенкой на этом торте безумия стала их генеральная юридическая линия. Дамы на полном серьёзе заявили, что Линдси абсолютно невиновна, судить её нельзя, а принудительно лечить – это буквально фашизм, сексизм и патриархальное насилие. Почему? Потому что «это всё гормоны, послеродовой психоз, биология затуманила рассудок, женщина в таком состоянии собой не управляет, поэтому никакой ответственности не несёт».

Только вот представим, что же будет значить, если мы примем такую логику. А значит это то, что государство обязано немедленно признать женщин юридически недееспособными существами. Если гормоны делают их невменяемыми берсерками без контроля над собственным телом, то какой им избирательный бюллетень? Какое право водить полуторатонный автомобиль на оживлённой трассе? Какое право подписывать кредитные договоры, владеть недвижимостью или занимать ответственные должности? Линдси, на минуточку, сама работала медсестрой и ставила капельницы чужим детям!

Таким аргументом радикальные феминистки буквально требуют вернуть эпоху раннего средневековья, когда женщина считалась юридическим придатком, домашним питомцем, за чьи разрушительные выходки должен отвечать законный хозяин – отец или муж. Так неужели современные эмансипированные активистки реально мечтают о статусе породистого скота, лишь бы отмазать от ответственности детоубийцу?

Теперь самое горькое во всей этой истории: этого кошмара вообще не должно было случиться! Вы, наверное, сейчас подумали, что мы снова начнём рассказывать про необходимость усиления механизма ингибирования насилия, но это решает лишь половину задачи. Ограничив уровень агрессии, вы спасаете жизнь ребёнка, но не спасаете его от эмоционального ада.

При тяжелейшей послеродовой депрессии мать остаётся выжженной пустыней. Она физически не способна любить младенца, ребёнок вырастает с покалеченной психикой от эмоциональной депривации, а сама женщина тихо сходит с ума от чувства вины. И здесь на сцену должно выходить настоящее долгосрочное решение – препараты для усиления привязанности (бондинга). Нейробиология формирования привязанности на основе окситоциновых и дофаминовых петель известна науке уже лет тридцать, если не больше. В создании таргетных препаратов для возбуждения привязанности нет абсолютно никакой магии.

Но, как вы, наверное, уже догадались, стационарный бандит надёжно держит шлагбаум закрытым. Регуляторы вроде FDA – трусы и бюрократы, которые панически боятся любых инноваций, заставляют людей десятилетиями глотать формулы полувековой давности. Они требуют миллиардов долларов и десятилетий бюрократических унижений лишь на одни формальные согласования.

Таким образом, из-за государственных регуляторов проблема остаётся нерешённой, а история Линдси Клэнси грозит однажды повториться снова.

Волюнтарист, Битарх

От легалайза до ГУЛАГа – один шаг? Разбираем главную ошибку консерваторов и лайфхаки для их переубеждения

Наверняка вам знакома ситуация, когда вы пытаетесь объяснить своему другу с консервативными взглядами, почему декриминализация – это нормально, или почему государство не должно лезть в вашу спальню, а в ответ получаете что-то наподобие следующего:

– Сегодня ты разрешишь однополые браки, а завтра они начнут жениться на собаках!
– Сегодня ты не посадишь наркомана, а завтра у нас на улицах будет зомби-апокалипсис!

Конечно же, вам такая аргументация покажется бредовой, в ней тяжело будет найти смысл. Но наука наконец-то объяснила, что происходит в голове у наших авторитарных оппонентов. И, что самое важное, она дала нам ключи к тому, как с этим работать. Недавно в Personality and Social Psychology Bulletin вышло свежее исследование, которое расставляет всё по полочкам. А значит давайте разберём, как нам использовать это во благо свободы.

Исследование подтвердило то, о чём мы догадывались и так: консерваторы гораздо больше склонны верить в аргументы типа «скользкая дорожка» («Slippery Slope»). Это когда маленькое, вроде бы безобидное действие (съел печеньку) неминуемо ведёт к катастрофе (разжирел до 300 кг и умер). Для консерватора мир – это очень хрупкая система. Выдерни один кирпичик (традицию, закон), и всё здание цивилизации рухнет. Но вот в чём дело: исследование показало, что эта склонность базируется на интуитивном мышлении. Это «чуйка», эволюционный механизм, наподобие того, как услышав шорох в кустах мы можем сразу подумать, что это тигр и лучше будет сбежать.

Самое интересное в исследовании – это эксперимент, который показал, как этот эффект выключить. Учёные заставили консерваторов ждать 10 секунд, прежде чем ответить, и попросили их «подумать хорошенько». После этого разрыв между либералами и консерваторами сократился до минимума. Как только включается «медленное мышление» (аналитика), страх перед скользкой дорожкой испаряется.

Как же тогда эффективно переубеждать консерваторов? Опираясь на эти данные, мы получим следующую стратегию для дебатов с консерваторами (да и этатистами всех мастей):

Во-первых, важно сбавить темп и убрать эмоции. Нужно переключить мозг оппонента с «системы быстрого реагирования» (интуиция) на «систему глубокого анализа». Не давите, а задавайте вопросы, которые требуют паузы и размышления. Вряд ли вы убедите кого-то, сказав, что легалайз снижает преступность, вот статистика Португалии. Лучше спросить: «А как ты думаешь, если человек выпьет пива в пятницу, он обязательно станет алкоголиком через год? Нет? А почему с травой должно быть иначе? Давай разберём цепочку!».

Во-вторых, нужно заполнять пробелы в цепочке. Исследование показало, что консерваторы верят в «скользкую дорожку», только если им непонятны промежуточные шаги. Всегда нужно аргументировать пошагово: А ведёт к Б, Б ведёт к В. Если вы пропускаете шаги, интуиция оппонента дорисовывает там монстров.

В-третьих, используйте их же оружие. Либертарианцы тоже нередко прибегают к «скользкой дорожке». Например, «налоги – это грабёж, а даже самое малейшее регулирование – прямой путь к рабству». Используйте это!

Консерваторы боятся хаоса? Покажите им, что расширение полномочий государства – это и есть самая опасная скользкая дорожка. «Если мы позволим чиновнику решать, что нам читать/смотреть/курить сегодня, то завтра он решит, где нам работать и как молиться. Ты правда хочешь дать товарищу майору такую власть?».

Консерваторы боятся терроризма? Покажите им, что развитие научно-технического прогресса в обществе, где присутствуют психопаты со слабым вариантом ингибитора насилия, неизбежно приведёт к глобальной катастрофе и самоуничтожению всего человечества, тогда как попытка снизить эти риски через усиление слежки и госрегулирование сделает обычную жизнь невозможной, превратив её в бесконечный досмотр в аэропорту, но без гарантии, что какому-то психопату всё же не удастся «проскочить ниже радара». Следовательно, от практики усиления ингибитора насилия у психопатов технологически-развитому обществу никуда не уйти!

Волюнтарист, Битарх

Лицензия на собственный рот: иллюзии о свободе слова в США пора хоронить

Тяжело не заметить, что у наших отечественных либералов есть одна неизлечимая форма карго-культа. Они до сих пор свято верят, что за океаном выстроен сияющий град на холме, где Первая поправка к Конституции США защищает любого гражданина лучше, чем танковая броня. Мол, в «цивилизованном мире» даже самый мстительный президент или зарвавшийся чиновник не посмеет заткнуть рот телеведущему, а свобода вещания на миллионную аудиторию – это незыблемая священная корова. Но похоже, им пора снять с себя розовые очки.

На днях в США развернулась показательная драма, которую уж точно не могут проигнорировать даже свидетели «свободной Америки». Популярнейшее вечернее шоу Джимми Киммела на национальном телеканале ABC взяло и вырезало из эфира полноценное интервью с кандидатом в Сенат от Демократической партии Джеймсом Таларико. Испугались не бойкота зрителей и не капризов рекламодателей. Руководство медиагиганта в панике выкинуло разговор из эфирной сетки на задворки Ютуба лишь потому, что чиновники из администрации Трампа недвусмысленно щёлкнули затвором регуляторной дубинки под названием FCC (Федеральная комиссия по связи).

Но как же Первая поправка, по которой государство не имеет права затыкать кому-либо рот? Следите за руками, ведь перед нами классический фокус государственного шулерства. Зачем Левиафану тупо запрещать слова, если можно подчинить себе инфраструктуру? Чиновники не приходят в студию с криками о введении цензуры. Нет, они просто вежливо говорят, что радиоэфир – это дефицитный общественный ресурс, что есть священное «правило равного эфирного времени» (Equal Time Rule) и доктрина служения общественным интересам. А ещё что у местных телестанций сети ABC как раз подходят сроки продления вещательных лицензий, и будет крайне досадно, если комиссия усмотрит в их вечерних шутках политический перекос и затянет проверку на пару-тройку лет.

Новый назначенец Трампа на посту главы FCC Брендан Карр демонстративно выкинул в помойку многолетние поблажки для развлекательных новостей и открыто пригрозил холдингу Disney аннулированием лицензий. И что сделала многомиллиардная корпорация? Мгновенно поджала хвост и занялась примитивной самоцензурой.

Тут самое время открыть либертарианскую классику. Ещё в 1959 году будущий нобелевский лауреат Рональд Коуз выпустил разгромную научную работу о создании FCC. Коуз буквально на пальцах доказал: радиочастотный спектр ничем фундаментально не отличается от земельных участков. Это обычный ограниченный ресурс, который должен принадлежать вещателям на правах полноценной частной собственности по принципу первого использования (гомстеда). Все накладки, шумы и споры о частотах элементарно решаются через институт частной собственности и суды – без единого министерского паразита.

Но американское государство ещё век назад намеренно национализировало радиоволны, объявив их «общественным достоянием». Зачем? Ответ очевиден: исключительно ради политического контроля. Чтобы над каждым, кто берёт в руки микрофон, висел дамоклов меч чиновничьей милости, и при этом никто не мог возмущаться, что тем самым нарушается какая-то там поправка.

Либертарианцам пора зарубить себе на носу: государственная лицензия – это абсолютный оксюморон для свободы. Что такое лицензирование по своей природе? Государство сначала силой крадёт у вас естественное право говорить, вещать, торговать или производить, а затем за деньги и клятву в покорности продаёт вам клочок гербовой бумаги: «Ладно, пока разрешаем, но будешь плохо себя вести – отберём». Право, низведённое до статуса лицензируемой подачки от чиновника, мгновенно перестаёт быть правом.

Поэтому пора наконец вытравливать из себя провинциальный карго-культ и перестать молиться на звёздно-полосатый флаг. Американский этатизм – точно такой же хищный стационарный бандит, просто научившийся прятать свои когти за сложными бюрократическими процедурами.

Волюнтарист, Битарх

Как государство отфильтровало мигрантов так, что на улицах остались одни психопаты

Сеута – крошечный испанский анклав на марокканском побережье. И недавно там развернулась настоящая драма. В сети завирусилось интервью с местной жительницей, которая вышла протестовать против засилья нелегалов. Она описала занятную динамику: когда до приплывших из Марокко парней дошло, что испанское государство давать легализацию и документы на блюдечке не намерено, из города снялось и уехало подавляющее большинство. Казалось бы, бюрократия победила? Как бы не так.

Уехали самые адекватные. Те, кто хотел честно работать, не желал проблем с законом и искал нормальной жизни. А вот кто остался? Конечно же агрессивные психопаты, гопники и отморозки. Им плевать на легальный статус, на полицию и на законы. В итоге нормальные люди уехали, а концентрированный криминал осел на улицах. Теперь испанки банально боятся выйти из дома после заката.

Получился классический, кристально чистый закон отрицательной селекции. Но давайте вернёмся немного назад, чтобы понять, как вообще Испания дошла до жизни такой.

Власти Испании годами жалуются на демографическую яму, на то, что пенсии некому зарабатывать. А значит срочно нужна массовая легализация сотен тысяч мигрантов! Но почему в тёплой, благодатной стране образовалась эта дыра? Да потому что государство задушило собственное население заботой и регулированием. Невероятный налоговый пресс, раздутый госаппарат, драконовское трудовое право (когда нанять молодого парня – это риск на всю жизнь, ведь уволить его потом себе дороже), безумные цены на жильё из-за градостроительных запретов. И сверху – тысячи абсурдных законов о «преступлениях» без жертв, превращающих обывателя в вечного невротика и потенциального правонарушителя. Человек живёт в перманентном стрессе под микроскопом чиновника. А как известно любому биологу, животные в неволе попросту не размножаются.

А теперь посмотрим, что происходит, когда государство начинает неуклюже «бороться» с иммиграцией своими привычными запретительными методами.

Если человек – нормальный, вменяемый трудяга, то он уважает частную собственность и личные границы. Да, он мог нелегально переплыть пролив в поисках лучшей доли. Но если ему говорят, что здесь тебе легально работать не дадут, прав у тебя не будет, за малейший шорох тебя ждёт депортация, то что он сделает? Он уедет туда, где есть шансы, либо вернётся домой. Ему есть что терять: собственную безопасность, репутацию, перспективу стабильного заработка.

А кому терять нечего? Отбитому наглухо социопату. Ему глубоко плевать на ВНЖ, рабочий контракт и полицию. Полиция его и на родине не пугала, и здесь не напугает (особенно зная беззубость европейского правосудия). Он не собирался встраиваться в экономику. Его ремесло – грабёж и насилие.

Запрещая или максимально усложняя легальное пребывание, государство возводит барьер, который отсеивает осторожных, умеренных и созидательных. А перешагивают через него исключительно хищники. Это работает ровно так же, как и с запретом на оружие: когда власти запрещают пистолеты, они исчезают у законопослушных граждан, но никуда не деваются у бандитов. Когда государство запрещает наркотики, оно не уничтожает спрос – оно просто передаёт рынок кровавым картелям вместо цивилизованных аптек. И когда государство тупо «запрещает миграцию» вместо того, чтобы дать дорогу свободной торговле, частному найму и строгой защите частной собственности от посягательств – оно гарантированно получает на выходе улицы, захлёстнутые волной насилия.

В итоге мы получаем расплакавшуюся простую женщину из Сеуты, которая вечером не может дойти до магазина. Сначала стационарный бандит обобрал её налогами и лишил сограждан будущего, а затем создал идеальный заповедник для тех, кто не признаёт вообще никаких правил. Впрочем, ничего нового: любое вмешательство государства всегда делает только хуже. Даже там, где оно лицемерно обещает «навести порядок»!

Волюнтарист, Битарх

Иллюзия сытого демографического заката: почему в полупустом мире некому будет чинить роботов

Мы всегда говорим, что если зарегулировать каждый шаг, обложить человека миллионом запретов, лицензий и штрафов за любой чих, то люди просто перестанут рожать. Человек – существо биологическое, а звери в тесных клетках не размножаются. Но в ответ лишь прилетает, мол, ну и пусть, людей и так слишком много, а если станет меньше, то пробок не будет, природа очистится, наступит тишина и красота. Обычно мы парируем экономикой: поплывёт инфраструктура, лопнет солидарная пенсионная система, а рынки сожмутся до состояния ларька. Всё так и будет. Но за этим фасадом скрывается куда более жуткая вещь – технологический регресс и риск медленного, но верного угасания человечества как вида.
 
Любители сокращения популяций упорно видят в человеке лишь «лишний рот», «источник углеродного следа» и ходячую проблему. Но человек – это не просто рот, а ещё и мозг. Это предпринимательский дух, изобретательность и труд. Поэтому давайте разберёмся на пальцах, почему мечта о «маленьком уютном человечестве» – это опаснейшая иллюзия.
 
Во-первых, редкие таланты. Гении, способные двигать фундаментальную науку, не появляются по разнарядке Госплана. Они рождаются статистически редко – условно один на миллион. Если у вас популяция в 8 миллиардов, то у вас есть пул из восьми тысяч потенциальных Эйнштейнов, фон Нейманов и Тьюрингов. Сократите население вдвое, и вы срежете этот пул ровно на 50%. Сократите ещё, и прорывных идей станет в разы меньше. А ведь именно эти единицы создают технологии, которые потом всех кормят и лечат.
 
Во-вторых, ловушка специализации. Современный научно-технический прогресс держится на невероятно глубоком разделении труда. В XVIII веке эрудит мог разбираться и в механике, и в ботанике, и в философии. Но сегодня низко висящие плоды науки уже сорваны. Чтобы сдвинуть край познания хотя бы на миллиметр, нужны тысячи сверхузких специалистов. Один человек не может и проектировать литографический сканер для чипов, и синтезировать молекулу от редкого рака, и строить термоядерный реактор. Чем больше общество, тем больше уникальных, нишевых профессий оно может себе позволить. Маленькое общество, пусть даже поголовно с тремя высшими образованиями, физически не способно поддерживать миллионы сложных компетенций одновременно.
 
В-третьих, эффект масштаба и доступность технологий. Разработка нового процессора или лекарства стоит миллиарды долларов. На глобальном рынке из миллиардов людей эти колоссальные затраты размазываются тонким слоем – в итоге мы получаем копеечные таблетки и доступные смартфоны. Схлопните рынок – и сложнейшие проекты перестанут окупаться. Бизнес просто не будет вкладываться в то, что некому продать. Сначала исчезнут нишевые лекарства от редких болезней, затем специализированное оборудование, а потом и целые отрасли. Государство, конечно, попытается спасти положение «субсидиями», но отбирать деньги у сжимающейся экономики – это путь к ещё более быстрому краху.
 
В-четвёртых, знания не живут в книгах. Чертежи без живой цепочки преемственности – просто мёртвые терабайты данных. Сложная технология живёт только в руках практиков: когда седой инженер передаёт неявные навыки молодому аспиранту прямо у станка или в лаборатории. Если поколение сменяется слишком малочисленным, цепочки рвутся. Человечество уже не раз теряло технологии – от рецепта римского бетона до способности быстро воспроизвести ракетные двигатели лунной программы.
 
И наконец, мы не можем просто стоять на месте. Природа не делает пауз на «уютную жизнь». Бактерии мутируют и вырабатывают устойчивость к антибиотикам. Климат преподносит сюрпризы, инфраструктура ветшает, а космические угрозы никуда не делись. Чтобы цивилизация просто сохраняла текущий уровень безопасности, ей нужно бежать изо всех сил вперёд – открывать новые источники энергии, создавать новые материалы и лекарства. Если мы замедляем НТП из-за нехватки мозгов, мы не остаёмся на месте, а начинаем медленно скатываться в новый тёмный век.

Волюнтарист, Битарх

Психопатия – зомби идея? Не тут-то было!

Недавно нашумевшей стала статья, предпринимающая попытку полного опровержения концепта психопатии и его обозначения как «зомби-идеи». Автор статьи Расмус Розенберг Ларсен подводит к тому, что никакой психопатии в принципе не существует, а имеющийся в научном обществе интерес к этой идее подогревается лишь культурной популярностью данного концепта. Но действительно ли подобные утверждения имеют место быть, или же это лишь очередная попытка похайпиться на отрицании очевидного? Давайте рассмотрим всё по порядку.

В первую очередь автор ссылается на собственный метаанализ, в котором он обнаруживает, что по данным исследований психопатичные личности в тестах на эмпатию справляются ничем не хуже обычных людей. Однако чрезвычайно важно будет отметить, что в современной науке не утверждается абсолютная неспособность психопатов к эмпатии. Речь зачастую идёт лишь о выражающемся в той или иной мере дефиците аффективной эмпатии (способности испытывать эмоции других людей при их наблюдении), и одновременно с этим нередко полной сохранности когнитивной эмпатии (просто умения читать эмоции других людей, не испытывая их). Автор статьи преимущественно пользуется эмпатией как монолитным конструктом, что в корне не верно.

Кроме того, такие результаты могут иметь довольно интересное объяснение – психопатия может состоять не в отсутствии самой эмпатии, а лишь в отсутствии её автоматической активации. Так, в одном опыте у психопатов был обнаружен такой же уровень активации зеркальных нейронов (их принято связывать с эмпатией), как и у обычных людей. Но это происходило только когда им была поставлена задача проявить её намеренно! А что касается спонтанной эмпатии, в её случае они продемонстрировали явный дефицит нейронной активности. Другой опыт аналогично доказал способность психопатов принимать перспективу других людей (понимать их состояние и мысли), но только когда это является намеренной задачей. В то же время автоматическое (рефлекторное) принятие перспективы происходит только у низкопсихопатичных личностей.

Автор также использует саму психопатию как монолитный конструкт, не уделяя особого внимания её отдельным чертам и связям между ними. Это тоже крайне неверный подход, поскольку в современных исследованиях результаты и выводы зачастую приводятся в рамках многофакторных моделей психопатии, которые вполне себе являются рабочими.

Есть и моменты, где автор вовсе явно солгал. Он утверждает, что часто приводимые исследования в пользу концепции психопатии, например, статья нейробиолога Джеймса Блэра о механизме ингибирования насилия, в норме отторгающем человека от причинения другим людям вреда, и наличии у психопатов морально-психологических нарушений, а также некоторые нейрофизиологические исследования, являются лишь единичными свидетельствами, которые ввиду этого нельзя серьёзно воспринимать. Однако основные позиции Блэра и его модели ингибитора насилия, например, сниженная способность насильственных и психопатичных личностей к восприятию сигналов бедствия (грусти, страха и других) со стороны других людей, были воспроизведены десятками исследований! Кроме того, уже есть очень много свидетельств касательно связи структурных нарушений в работе мозга с психопатией.

Наконец, автор решил вовсе не упомянуть самый сильный аргумент в пользу концепта психопатии, а именно его крайне высокую предсказательную силу в вопросе насильственной преступности, и особенно убийств. Она, например, подтверждается многочисленными исследованиями и метаанализами криминолога Мэтта Делиси. Кроме того, пока что не существует ни единого исследования, которое бы такую связь опровергало. Как отмечает судебный психолог Джон Маршалл в одной своей статье, психопатия является сильнейшим индикатором насилия, её тяжело игнорировать в вопросе предсказания данного поведения, и тот факт, что «среднестатистический» преступник, совершивший убийство, демонстрирует умеренные проявления психопатии, подчёркивает, что это не просто редкий подтип убийц, а общая тенденция для всех случаев летального насилия.

Волюнтарист, Битарх

Как государство превратило права в привилегии


Когда-то человек просто садился на повозку, а позднее – за руль автомобиля и ехал. Не потому, что государство «разрешило», а потому, что дорога была дорогой, транспорт – транспортом, а взрослый человек считался способным отвечать за свои поступки.
 
Потом появился стационарный бандит («государство»). Он не отнял свободу сразу – это было бы слишком заметно. Он действовал аккуратно: сначала учёт, затем регистрация, потом лицензия и, наконец, штраф за её отсутствие. И вот уже то, что вчера было правом, сегодня называется «допуском».
 
Водить транспорт без водительского удостоверения? Когда автомобили только появились, люди учились ездить примерно так же, как управлять лошадью: практикой, советами знакомых и иногда болезненными уроками. Удостоверение постепенно стало не просто подтверждением навыка, а разрешением пользоваться собственным транспортом.
 
Пересекать границу без паспорта? До эпохи тотального паспортного контроля миллионы людей ездили, переезжали и искали работу без привычного нам ритуала с визами, штампами и унизительным вопросом: «А цель вашей поездки?» Сегодня человек рождается на планете, но, чтобы пройти по ней несколько километров в другую сторону, должен доказать чиновнику, что у него есть уважительная причина.
 
Построить дом на своей земле без согласований? Казалось бы, земля твоя, деньги твои, риск твой. Но нет: принеси проект, получи разрешение, согласуй отступы, высоту, назначение, материалы, коммуникации и, возможно, оттенок забора.
 
Купить лекарство без рецепта? Когда-то человек мог сам решать, что принимать, советуясь с врачом, аптекарем или собственным здравым смыслом. Теперь многие препараты доступны только после официального благословения. И речь не о том, полезен ли врачебный совет. Речь о другом: почему совет превратился в разрешение?
 
Открыть мастерскую, производство или небольшой бизнес без лицензии? Делать мыло, печь хлеб, перевозить людей, ремонтировать дома, стричь волосы, учить детей, принимать постояльцев – государство всё чаще рассматривает это не как мирный обмен между людьми, а как подозрительную и незаконную деятельность, которую сперва нужно легализовать.
 
Покупать, носить и использовать оружие для самообороны без лицензии? Во многих странах и эпохах оружие было обычным инструментом свободного человека – опасным, требующим ответственности, но не государственным подарком. Разрешительная система переворачивает всё с ног на голову: мирный человек должен объяснить, зачем ему средство защиты, а государство решает, достаточно ли убедительно он боится за свою жизнь.
 
А что делать ребёнку, который хочет уйти от родителей-абьюзеров к другому надёжному взрослому? В естественном порядке он мог бы найти убежище у родственника, соседа, учителя или знакомой семьи. В разрешительном порядке взрослый, готовый помочь, сталкивается с фактически запретительной процедурой оформления опеки, а ребёнок тем временем остаётся внутри «правильно оформленного» насилия. Бумаги в порядке – значит, видимо, всё хорошо. У бюрократии вообще удивительная способность не замечать человека за идеально заполненной формой.
 
Заниматься медицинской практикой без государственной лицензии? Конечно же, не обманывать пациентов, не скрывать квалификацию, не причинять вред – за это должна наступать ответственность. Но сам факт добровольной помощи, консультации или лечения между людьми не всегда требовал чиновничьего допуска. Лицензирование заменило вопрос «Ты компетентен и честен?» вопросом «Тебя внесли в правильный список?».
 
Главный трюком разрешительного государства будет то, что сначала оно объявляет естественное действие опасным, затем запрещает его без разрешения, а потом выдаёт разрешение и называет это защитой свободы. Так право превращается в привилегию. Право – это то, что вы можете делать, пока не нарушаете чужих прав. Привилегия – то, что вы можете делать, только когда вам сказали «да».
 
И самый неудобный здесь вопрос звучит не так: «Почему нам это запрещают?». Он звучит иначе: «Почему мы вообще привыкли спрашивать разрешения на собственную жизнь?».

Волюнтарист, Битарх