Существует известное предположение, что если отменить государственное регулирование, относящееся к зонированию районов, площади зелёных насаждений, парков, этажности зданий и т. п., застройщики начнут выжимать прибыль с каждого квадратного метра земли, строя сплошные массивы небоскрёбов в сто этажей.
По факту же застройщику отнюдь не всегда выгодно продавать как можно больше квадратных метров в доме, где рядом нет парка и озеленения. Средняя цена квадратного метра в таком доме будет намного ниже, чем в точно таком же доме, но с соответствующим благоустройством прилегающей территории. Это подтверждает пример Нью-Йорка, где стоимость жилья с видом на Центральный Парк значительно выше аналогичной недвижимости за квартал от него. Того, кто попробует застроить эту площадь, жители окрестных домов по судам затаскают, ведь это обрушит стоимость их активов.
Скептики могут возразить — посмотрите на Гонконг, там ведь действительно минимум госрегулирования, а застройка похожа на «бетонные муравейники». На самом же деле, во-первых, государство преднамеренно строило такие кварталы для предоставления «доступного жилья» своим избирателям. Во-вторых — Гонконг является особой свободной зоной с крошечной территорией в огромном тоталитарном Китае. Соответственно, спрос на недвижимость многократно превышает предложение и люди согласны пожертвовать комфортом среды ради экономических и личных свобод. Для такой огромной страны как Россия, да и стран Европы, проблема нехватки свободной площади не настолько актуальна.
Хотела сперва вставить фоточку с центральным парком Нью-Йорка, но нет, вот вам бетонный муравейник без всякого зонирования.
Полигосударство — это идея американского писателя Зака Уинерсмита. В книге Polystate: A Thought Experiment in Distributed Government предлагается простая, но радикальная идея.
Сейчас, при обычной демократии, мы живем по законам, установленным партией, которую выбрало большинство. Уинерсмит считает, что это неправильно, и гражданин, отдавший голос за некую силу, должен жить по законом этой силы. Платить налоги ей, а не победителям или конкурентам. Скажем, сторонники коммунистов будут платить больше, либертарианцы — меньше. Но пенсии и соцпособия коммунистов будут больше, а либертарианцам придется самим откладывать себе на старость.
Проголосовал за левых — иди в армию. За правых — плати за контрактников. По сути, таким образом на территории одной страны появляется несколько государств. Систему Зака можно сравнить с выбором мобильного оператора или интернет-провайдера. У кого-то больше покрытие, но меньше цены. И наоборот. Зато возникают новые возможности. Скажем, вы можете не платить налоги за хранение ядерного оружия. В теории это поможет гражданам по-настоящему вникать в политические программы, а партиям — вести правильную линию.
Демократия – это самый гуманный и справедливый государственный строй, который только может предложить людям идеология коллективизма. Однако за многие века существования демократий у этого строя было отмечено множество неустранимых недостатков: неповоротливость, невозможность надёжного согласования групповых интересов, расточительность, склонность к сползанию в авторитаризм либо безудержный популизм, и многое другое. Проблема в коллективизме как таковом, именно благодаря ему демократия устроена так, как устроена, и имеет те недостатки, которые имеет.
Появление идеологии либерализма привело к возникновению такого странного неустойчивого гибрида, как либеральная демократия. Ей удалось исправить некоторые перегибы демократии, но заигрывание с правами меньшинств породило свои проблемы. Порочной остаётся базовая конструкция любого государственного строя: навязывание всем единого порядка.
Но людям попросту не нужно лезть в прокрустово ложе государства для того, чтобы успешно координировать свои действия. Любые правовые отношения могут устанавливаться ими самостоятельно, без навязывания третьими лицами, и ровно на тот срок, пока это требуется.
А теперь обо всём этом поподробнее
Как известно, невозможно жить в обществе, будучи свободным от него. Разделение труда даёт слишком большие выгоды, чтобы от него отказываться. Поэтому за время развития цивилизации люди успели накопить очень много рассуждений о том, как бы людям в обществе так половчее устроиться, чтобы иметь максимум выгод от кооперации, но терпеть с этого минимальные издержки. Одно из центральных мест во всех этих рассуждениях занимает такой феномен, как демократия. Этот способ организации общества имеет множество теоретических защитников, и является одним из немногих, который одни общества добровольно и сознательно пытались насадить другим ради их блага. Ещё древние Афины во время Пелопоннесской войны в 5 веке до нашей эры, захватывая очередной город противника, непременно устанавливали там демократическое правление, поскольку считали этот строй наилучшим, так что идея экспорта демократии отнюдь не нова. Подробнее об этом можно почитать у Фукидида. У него же в знаменитом пересказе надгробной речи Перикла можно прочитать самый красочный из когда-либо написанных панегириков демократии.
Фукидид, сын Олора, первый историк, претендующий на научность
Демократия как способ управления – это совершенно естественное развитие идеи юридического равенства. Любое сообщество юридически равных лиц закономерно приходит к тому, чтобы стремиться вырабатывать компромиссы более или менее демократическим путём. Это включает в себя, во-первых, право каждого высказать своё мнение и агитировать за него, а во-вторых, обязательство подчиниться мнению, которое поддержит большинство, и отстаивать это мнение так же, как если бы оно было его собственным. Ради чего меньшинство, чьё мнение не было принято демократическим путём, будет претворять в жизнь решение большинства, вместо того, чтобы, например, ударить в спину большинству в момент его слабости? Ради надежды получить компенсацию за своё сотрудничество, а также рассчитывая, что в следующий раз они, со своим мнением, окажутся частью большинства, и их решение точно так же будет претворяться в жизнь всем сообществом. Если надежда выглядит призрачной, то демократия превращается в тиранию большинства, а меньшинство либо терпит, либо по исчерпании пределов терпения противодействует его решениям, от покидания пределов сообщества и саботажа до прямой войны.
Раз уж зашла речь о тирании большинства, поговорим немного о ней. Казалось бы, отличная система! Меньшинство изгоняется, истребляется физически, лишается прав – в общем, перестаёт досаждать большинству, большинство превращается в единство, единство означает гармонию интересов, высокий уровень доверия в коллективе, а значит, решения воплощаются в жизнь быстро и эффективно, что ещё надо? Просто пусть хорошие люди убьют всех плохих, и заживём. Или, ладно, не надо даже убивать, достаточно построить стену, ввести визы, цензы, провести люстрации, ну вы поняли.
Ну, согласитесь, повесить сюда Михаила Светова было бы слишком банально
Проблема в том, что удачные практики закрепляются и становятся привычными. Удачно избавившись от внутренних врагов, общество не достигает гармонии, а с неугасающим энтузиазмом принимается искать новых. Зачем пытаться договариваться по какому бы то ни было пустяку, если тот, кто не разделяет мнения большинства – враг? Как можно договариваться с врагом? И действительно, революции начинают жрать своих детей, победители в гражданской войне принимаются составлять всё новые проскрипционные списки, церкви борются со всё новыми ересями – и несть покоя людям, для которых весь мир борьба. Опять же, изгнание врагов внутренних умножает число врагов внешних, а значит, надо ещё плотнее смыкать ряды и тратить на оборону всё больше ресурсов, а лучше бы превентивно напасть, конечно… Кажется, избыток нетерпимости обществу на пользу не идёт.
В качестве защиты от этого коллективистского безумия может работать такая концепция, как либерализм. Либерализм вытекает из простой идеи о том, что частные интересы важнее общих. Поэтому либеральные демократии уже не подразумевают произвола в формулировках решений большинства, но ограничивают такие решения некими неотъемлемыми правами человека. Главный недостаток идеи о существовании неотъемлемых прав человека, однако, заключается в том, с какой лёгкостью эти права отнимаются, поэтому то, что на бумаге выглядит либеральной демократией, на практике может оказаться хоть электоральной автократией (то есть всё той же диктатурой большинства), хоть ещё каким политическим гибридом. Но допустим, люди твёрдо настроены отстаивать права меньшинств. Что из этого вытекает? Удачные практики тиражируются, и вскоре оказывается, что пребывание в составе угнетаемого меньшинства даёт привилегии. Ну вот. Мы так старались не допустить диктатуры большинства, что находимся в шаге от диктатуры меньшинств, которые выясняют между собой, какое из них самое угнетаемое и, соответственно, самое достойное позитивной дискриминации. Большинство оказывается вынужденным послушно голосовать в интересах меньшинства, опасаясь, что иначе его обвинят во всех грехах. Кажется, избыток терпимости в обществе тоже даёт какие-то стрёмные результаты.
Долго решала, чем проиллюстрировать привилегированные меньшинства в либеральном обществе: ЛГБТ или исламистами. ЛГБТ победили с ничтожным отрывом.
Кстати, о диктатуре меньшинства. Постоянной проблемой демократий является сомнение в том, что решения действительно принимаются с учётом волеизъявлений большинства граждан. Так, например, в 19 веке в США во время выборов голосовало около трёх четвертей граждан, имеющих право голоса, а в 20 уже около половины. Неважно, связано ли это со снижением избирательных цензов, или со снижением общего уровня доверия демократически избранной власти. Важно, что у власти оказываются люди, представляющие меньшинство избирателей, но претендующие на то, чтобы говорить от имени большинства, и это работает против легитимности принимаемых решений.
Но даже если на выборы, скажем, под угрозой штрафа за неявку, как в Австралии, является подавляющее большинство, то и тут при наличии более двух альтернатив в силу вступает парадокс Эрроу, говорящий о невозможности корректного определения выбора большинства. Единственный способ выйти из-под действия парадокса – свести выбор к двум альтернативам, то есть отказаться от выбора между несколькими кандидатами в представители, а ограничиться референдумами с простыми вариантами «да» или «нет», что сравнительно неплохо работает в Швейцарии.
Нельзя также не упомянуть меритократический аргумент против демократии, который в вульгарной форме можно сформулировать как «голос профессора Преображенского равен голосу Шарикова». Система «один человек – один голос» в социумах с большим числом Шариковых быстро и надёжно превращает Родезию в Зимбабве. В долгосрочной перспективе это невыгодно и Шариковым, но они не сильны в том, чтобы думать на долгосрочную перспективу. Таким образом, и цензы оказываются нехороши, поскольку нарушают принцип юридического равенства, но и всеобщее избирательное право не лучше.
Ян Смит, борец за избирательные цензы, защитник Родезии от Зимбабве
Кстати, о долгосрочном планировании. Странно было бы не вспомнить в связи с этим аргументы против демократии от Ганса-Германа Хоппе. В своей книге «Демократия – низвергнутый бог» он рассматривает постепенную эволюцию обществ от естественной аристократии (решение вопросов делегируется тем, кто постоянно демонстрирует своё умение их решать) через монархию (право решения вопросов узурпируется сувереном, но систематическая некомпетентность суверена приводит к его свержению) к демократии (право решения вопросов узурпируется безликой бюрократической прослойкой, а на место суверена формально подставляется весь народ целиком). Монарх имеет горизонт планирования, сопоставимый со сроком его жизни и даже дольше, поскольку рассчитывает передать хозяйство своим потомкам. Демократически же избранный лидер думает не дальше срока выборов и более всего озабочен переизбранием, что легко видеть по росту социальных трат в бюджетах демократических стран в предвыборные годы. Именно сокращение горизонта планирования и размывание ответственности за принятие решений при демократии приводит к тому, что демократические страны наращивают без меры свои социальные обязательства, и имеют огромный государственный долг в мирное время. Монархи всё-таки обычно залезали в долги хотя бы из-за войн.
Ганс Герман Хоппе и его ностальгия по природной аристократии
Также сторонники диктатур любят пенять демократии на её медлительность, что особенно актуально в период войны. Собственно, сам институт диктатора, известный нам со времён Рима – это заплатка, призванная исправлять именно этот баг. Но на примере Рима мы также видим, как сугубо временное решение (диктатора выбирали всего на год) норовит становиться постоянным: диктаторские полномочия постоянно продляются, республиканские устои ветшают.
Вместо демократии
Мы рассмотрели уйму всяких аргументов о том, каким образом обустраивать общество не стоит, но давайте попробуем всё-таки ответить на запрос, сформулированный в начале статьи: как же людям организоваться в общество, чтобы иметь максимум выгод от кооперации при минимальных издержках.
Максимум выгод означает возможность объединяться в сколь угодно большие группы, применительно к масштабу задачи. Минимум издержек означает свободу не объединяться с теми, кто реализует задачу, на которую человек не намерен тратить время, силы и ресурсы. Также минимум издержек означает как можно более скромные расходы на поиск сообщества, занятого решением нужных задач, и простоту присоединения к нему. Иначе говоря, рецепт уютного, но продуктивного взаимодействия состоит в том, чтобы не навязывать всем решений, которые нужны лично тебе, и проводить свои решения только среди единомышленников. Место демократии занимает предпринимательская инициатива и мирная конкуренция альтернатив.
Таким образом, вместо сообществ, объединённых территорией, мы получаем сообщества, объединённые задачами и потребностями. Человечество оказывается не территорией, поделенной государствами, а конгломератом коммерческих компаний и общественных организаций. Коммерческие компании могут, объединяясь в консорциумы, вырабатывать некоторые отраслевые стандарты, совместно обсуждать возникающие проблемы, при необходимости создавать органы внутреннего арбитража. Общественные организации могут объединяться в лиги, ассоциации, конфедерации и так далее. Внутри этих зонтичных объединений также будут вырабатываться какие-то общие правила, протоколы взаимодействия и прочие добрые традиции. Но при этом в каждой конкретной коммерческой компании останется свой штат, свой стиль управления, своя структура, свои технологии, свой рынок. И в каждой общественной организации сохранится своя неповторимая атмосфера, свои конкретные задачи и наработки по их решению, свои способы самоорганизации.
Таким образом, каждый конкретный человек при такой организации общества, ставя перед собой цель, имеет богатый выбор средств. Во-первых, он может добиться своей цели полностью своими силами (например, накрошить себе салат из собственноручно выращенных овощей). Во-вторых, он может приобрести решение на свободном рынке у коммерческой компании (например, сходить в ресторан). В-третьих, он может обратиться к общественной организации, решающей эту задачу, и либо воспользоваться её помощью (обратиться за бесплатным супом), либо вступить в неё и решать задачу совместно (заняться раздачами бесплатного супа). В каждом из вариантов соблюдается добровольность взаимоотношений и сохраняется юридическое равенство между людьми, но при этом достигаются и все выгоды от разделения труда, благодаря которому вообще возможно хоть сколь-либо значимое увеличение благосостояния людей.
Такое состояние общества можно было бы назвать как-нибудь модно, вроде «система экстерриториальных контрактных юрисдикций», вот только это даже не юрисдикции, а просто спонтанные порядки, естественно возникающие в развитом свободном человеческом сообществе. В слаборазвитом несвободном обществе все эти спонтанные порядки тоже возникают, но их развитие подавляется, а потому происходит медленнее, но полностью остановить его невозможно.
Фридрих фон Хайек, отец спонтанных порядков
Осталось сформулировать последнее: что делать для того, чтобы этот способ организации общества стал доминирующим. В общем-то, в вопросе уже содержится большая часть ответа. Нужно больше практиковать добровольные взаимодействия, избегать принудительных; больше вкладываться в деятельность общественных организаций, стараться меньше кормить государство и других бандитов; покупать у тех, кто производит наилучший продукт, а не у тех, у кого предписано покупать. Ну и, конечно, вдохновлять других на аналогичную деятельность, как словом, так и личным примером. И это не менее великая и мессианская задача, чем продвижение идеи демократии.
Адепты минархизма часто приводят в пример Швейцарию как успешно функционирующее минимальное государство, к которому мы все должны стремиться. Конфедеративное устройство считают залогом нерасширения полномочий правительства. На самом же деле, наблюдается ползучий рост государства с признаками ускорения в последнее десятилетние. Например, недавно был принят закон о запрете критики гомосексуализма, де-факто уничтожающий свободу слова – основу свободного общества. Он ставит окончательный крест на вере в возможность устойчивого существования минимального государства.
Территориальная монополия всегда будет стремиться к росту и никакие меры не способны её сдержать. Только конкуренция за людей может переломить этот тренд. Даже если вы считаете анархо-капитализм утопией в данный момент, предлагать минархизм в качестве переходной модели ещё более утопично! Не тратьте в пустую своё время и лучше обратите внимание на модель экстерриториальных контрактных юрисдикций (ЭКЮ, панархия).
В любимой мною библиотеке Гайд-парка недавно была выложена книжка, которую вряд ли многие прочтут хотя бы из-за отвратительного формата (скан бумажной книжки) и здоровенного размера (почти пятьсот страниц). Речь о “Либеральном архипелаге” Чандрана Кукатаса. Зато вас наверняка хватит на то, чтобы ознакомиться с предисловием к книге за авторством Вадима Новикова.
Не буду врать, я тоже осилила только предисловие, а остальную книгу просмотрела по диагонали, главным образом, чтобы убедиться в том, что она хотя бы написана удобоваримым стилем. Да, со стилем всё в порядке, читать можно.
Что интересного в излагаемых Кукатасом идеях? Он анализирует либеральные представления о справедливости (принцип вуали неведения Ролза и тому подобное) и приходит к выводу, что всё это теоретически очень привлекательно, но на практике людям всё равно не получится навязать единообразные представления. И не надо. Наиважнейшая базовая свобода, по Кукатасу – это свобода выхода из сообщества. Наиважнейшая либеральная добродетель – толерантность. Если ты и впрямь искренне считаешь, что твои этические принципы являются наилучшими, доказывай это в мирном соревновании, а не навязывай силой.
Это отсылает нас к моему недавнему посту про гражданскую войну в США. Да, рабство оскорбляет чувство справедливости. Но попытка избавить южные штаты от рабства принимаемыми в конгрессе законами привела к сецессии, сецессия к войне, и в результате мало не показалось никому.
Кукатас приходит к выводам о том, что принципам либерализма будет соответствовать общество, где вопрос о власти решается общественным договором, но при этом договор заключается каждым конкретным человеком в рамках каждого конкретного сообщества, куда он входит, и из которого может свободно выйти. Это всё та же неоднократно муссируемая либертарианцами идея контрактных юрисдикций. Так что, если вам нужны ещё аргументы в их пользу – вы знаете, что ещё стоит прочесть.
Екатерина Шульман, мой любимый политолог, ещё совсем недавно утверждавшая, что телеграм она не понимает, и почти им не пользуется, 13 декабря завела свой канал. Так что, если раньше вы плакали, кололись, но читали её в фейсбуке, теперь можете вздохнуть с облегчением и переключиться на свой любимый интерфейс. И чем больше народу к ней придёт, тем больше внимания она будет ему уделять.
Телеграм захватывает мир даже быстрее, чем котики!
В Западной Европе, особенно немецкоязычных странах, уже много лет существуют минархистские (классически-либеральные) партии. Идеология ЛПР и, в частности, Михаила Светова, очень похожа на идеи швейцарской FDP.Die Liberalen, что неудивительно, так как он почти в каждой своей лекции восхваляет Швейцарию как наиболее близкую к либертарианству страну.
На самом деле, он приводит лишь вырванные из контекста факты, опуская при этом засилие всё возрастающего регулирования и совсем не символических налогов. Это совсем неудивительно – влияние FDP.Die Liberalen на швейцарскую политику не так и велико, а в последние годы она набирает лишь чуть более 15% голосов в парламент. По сравнению с другими странами, во многих из которых минархистские партии даже не представлены в парламенте, это неплохой результат. Но для построения либертарианского общества через победу на выборах этого совсем недостаточно. В Германии похожая картина – результаты местной FDP даже немного скромнее швейцарской и составляют примерно около 10% на протяжении многих десятилетий.
Оценивая перспективы ЛПР в России, стоит обратить внимание, что в нашем обществе идеи минархизма являются ещё более маргинальными, чем в Европе. Этой партии навряд ли удастся даже пройти в Госдуму, не говоря уже о каком-то существенном влиянии на политику государства. Минархистам в Европе этого не удалось достичь за десятилетия активной политической борьбы, и совершенно глупо надеяться, что в РФ будет иначе.
Для продвижения либертарианства путь партийной борьбы явно не может быть единственным. Надеяться на переход к свободному обществу постепенно, через минархизм, тоже бессмысленно. Более реалистичным, по моему мнению, является просвещение людей идеями свободного общества и модели экстерриториальных контрактных юрисдикций (ЭКЮ), как переходной модели к свободному обществу с полным NAP.
Среди многих оппозиционеров существует мнение, что достаточно сделать в России «как в Европе» и мы будем жить чуть ли не в раю. Они обычно хвалят западные страны за разделение властей, честные суды, прозрачный бюджет, умное регулирование, справедливые налоги, свободу слова и многие другие вещи, отсутствующие в РФ. Но некоторые из этих людей потом начинают замечать, что все те достижения, ради которых они были готовы сорваться с насиженных мест, медленно, но верно, тают даже на их любимом западе, не то чтобы переноситься в Россию.
Почему так происходит, и почему бессмысленно ждать улучшения государства, так же, как и эмигрировать? Готов высказать гипотезу, основанную на мыслях из лекций известного социолога Эллы Панеях (они есть на YouTube). Не могу гарантировать абсолютную достоверность данной гипотезы, но считаю её вероятность оказаться правдивой выше 99%.
В своих лекциях Элла рассказывает теорию стационарного бандита, объясняя положительный (созидательный, прогрессивный) вектор, по которому государство направляло общество, необходимостью военного превосходства над другими стационарными бандитами. Если какой-то из них предпочитал скрепы и мракобесие, а другой прогресс и права человека, то последний рано или поздно добивался технологического превосходства над первым. В конечном же итоге — традиционалисты и сторонники «звериной» насильственной иерархии просто оказывались завоёваны более прогрессивными государствами. Так как без уважения к личности и правам человека невозможно развитие технологий, государства были вынуждены перенимать друг у друга лучшие практики обеспечения личных свобод, повышения доверия к налоговой системе через прозрачный бюджет, создавать социальные лифты для молодёжи, бороться с коррупцией, предлагать убежище перебежчикам.
После Второй Мировой Войны, в результате появления доктрины сдерживания через угрозу взаимного гарантированного уничтожения, войны между более-менее развитыми странами полностью прекратились. Ведь никто из политиков не решится начинать войну, если знает, что сам может быть уничтожен. В результате исчез стимул развиваться и создавать лучшие условия для собственных граждан. Ведь тебе всё равно никто не угрожает, а своё население можно задавить даже обычными дубинками и слезоточивым газом.
Отсутствие стимула развиваться вовсе не означает остановку конкуренции государственных практик, только теперь государства перенимают друг у друга методы угнетения собственных граждан — скрытые налоги, цензура в Интернете, борьба с протестами и митингами, социальный рейтинг, слежка и т. п. Вы наверняка замечали, что некоторые из них появились сначала у нас, а потом на западе, другие наоборот. Но в целом как у нас, так и на западе, объём прав и свобод постепенно, и всё более быстрыми темпами, уменьшается. Эмиграция становится бессмысленной, так как через определённое время все те недостатки, из-за которых вы уехали, окажутся также и на вашем новом месте.
Как мы можем вернуть конкуренцию положительных практик? Избавившись от территориальной монополии государства и перейдя на систему экстерриториальных контрактных юрисдикций (ЭКЮ), мы создадим стимул для отдельных ЭКЮ конкурировать за граждан. Ведь перейти в другую ЭКЮ будет также просто, как и поменять мобильного оператора. Следовательно, руководства этих компаний будут заинтересованы предлагать наилучшие условия для граждан.
Это было, наверное, самое ожидаемое видео года: Екатерина Шульман обещала дать Михаилу Светову интервью, ещё когда я только-только начинала свой канал, прошло полгода, и запись, наконец, вышла.
Фигуры участников беседы фактически равновеликие. Оба – популярные видеоблогеры (у Михаила на пару десятков тысяч больше подписчиков на ютубе, у Екатерины более раскрученный фейсбук). Оба – популярные публичные лекторы (Михаил объездил больше провинциальных городов, Екатерина выступает чаще и более обласкана вниманием медиа). За спиной у Екатерины научные статьи, соавторство в учебнике и многочисленные публикации в прессе. За спиной у Михаила – два немаленьких митинга. У Екатерины преподавательская должность и членство в совете по правам человека. У Михаила руководящая должность в быстро набирающей популярность политической партии и десятисуточный стаж отсидки. Оба политологи по образованию, а значит, теоретически, должны если не говорить на одном языке, то хотя бы хорошо понимать друг друга. Наконец, у обоих преданная армия сторонников.
Понятно, что беседа не была прямым столкновением, иначе я бы просто не знала, куда себя девать и за кого болеть. С одной стороны, Михаил мне ближе идеологически, хотя у нас масса разногласий. С другой, Екатерина – моя ролевая модель, и мне ужасно трудно анализировать её слова непредвзято. Но это всё-таки были не дебаты, а уважительное общение политических союзников о разных тонкостях и нюансах, так что я могла без зазрения совести болеть за Екатерину.
Михаил великолепно подготовился к разговору, а также продемонстрировал умение думать по меньшей мере с той же скоростью, с какой Екатерина говорит, так что умудрялся вклиниваться с мгновенными ремарками в паузы её речи (все, кто слушал Шульман, представляют себе, насколько тесно словам в её фразах).
Самое интересное началось в последние пятнадцать минут беседы, когда от диалога об интересном перешли к прицельному обсуждению разногласий. Тут Михаил снова меня удивил. Он умудрился пробить броню неколебимого оптимизма собеседницы, нарисовав ей не совсем фантастический сценарий разборок между кавказскими этническими группировками посреди столицы РФ. Затем Екатерина довольно ловко вернула себе утраченное преимущество при обсуждении коронной световской темы – люстраций, которые считает равно маловероятными и малополезными, зато видит более реальные им альтернативы.
Уже после беседы Михаил у себя в твиттере подвёл итоги общения примерно так: Екатерина очень полезна на своём месте, и именно потому, что к ней прислушивается околокремлёвская публика. Причём дело не в том, что она может поспособствовать мягкой либерализации сверху, а в том, что она усыпляет власть своими сладкими речами, и когда грянет гром революции, то для режима это окажется полной неожиданностью. Вот этот момент для меня тоже оказался достаточно неожиданным – в какой именно момент Михаил превратился из певца либертарианства в пламенного революционера. Он, реально, всю беседу безуспешно пытался выбить из Екатерины согласие с тезисом, что Россия вот-вот взорвётся, и будет кровавая баня, не преуспел (с чеченской оговоркой), и в результате счёл, что ладно, пусть власть слушает Шульман, но вы, мои маленькие друзья, слушайте Светова, он знает, как надо.
Предположим, кто-то из ваших знакомых или бизнес-партнёров чем-то на вас обиделся и стал угрожать левиафаном. Допустим, законы тоже на его стороне, и он требует от вас денег или чего-то ещё. Вы не согласны с этими требованиями и считаете себя правым, а государственные законы предпочли бы проигнорировать, вот только вашему контрагенту выгодно применить их против вас. Что делать?
Если у вашего доброго слова недостаточно убедительной силы, чтобы решить конфликт в частном порядке, нет ничего ужасного в том, чтобы пригрозить со своей стороны также обратиться к государству. Его законы составлены так, что перед ним виновен всякий, так что ваша угроза – это что-то вроде прибегания к доктрине взаимного ядерного сдерживания.
Опишите ему покрасочнее все те проблемы, которые вы оба получите на свою голову, если начнёте официальные разборки, скажите, что готовы идти до конца, но с удовольствием обойдётесь без всего этого обоюдного позорища, если он вслед за вами проявит сознательность, и откажется применять государство против людей.
Совершенно неважно, чем угрожать. Одного государство взгреет за самовольную перепланировку в квартире, второго за оформление персонала вчёрную, третьего за мат в публичном месте. Что-нибудь да найдётся.
Это же так здорово, когда даже собственные мелкие неурядицы можно превратить в акцию неповиновения режиму!
