Заметки на разные темы
В главе 3.1. книги о либертарианской теории войны дописаны разделы “Индивид против группы” и “Индивид против государства”. Следующие две главы будут по похожему шаблону, так что, надеюсь, пойдут легче.
Идея иллюстрировать книжку в стиле краснофигурных греческих ваз мне что-то разонравилась, пока оставлю эту затею, а там видно будет.
В 2023 году Хавьер Милей стал новой надеждой либертарианства, поскольку сумел с открытой анархо-капиталистической риторикой избраться президентом весьма левого и очень проблемного государства. С тех пор он находится под пристальным вниманием либертарианцев, и постепенно они начинают от него отворачиваться. Это неизбежно. Проблемы минархизма как подхода по политическому насаждению либертарианства со стороны государства, были обозначены мной в соответствующей главе моей книги по анкапу. Но здесь мы имеем несколько иную ситуацию: либертарианцы отворачиваются от Милея не из-за того, что он слишком радикален, а из-за того, что он радикален недостаточно. Каждый компромисс порождает разочарование сторонников, а некоторые из них начинают рассуждать и о том, что казачок изначально был засланным, и Милея поставили ради того, чтобы либертарианство дискредитировать.
К этим последним относится такой мэтр австрийской экономической школы, как Саифедин Аммус, автор книг “Биткоиновый стандарт“, “Фиатный стандарт” и ещё одной, перевода на русский не удостоенной. Его недавний твит с обличением политики Милея был переведён изданием СВТВ и продолжает обсуждаться в русскоязычном либертарианском сообществе. Ещё ранее от Милея отвернулся другой видный либертарианский теоретик, Ганс-Герман Хоппе. Придётся, пожалуй, разобраться, что же там всё-таки происходит в Аргентине, и надо ли мне уже начинать оправдываться перед социалистами, что это было неправильное либертарианство, как это принялись делать Аммус и Светов.
Инсайдерской информации об Аргентине у меня немного: одни говорят, что стало чуточку безопаснее, другие жалуются, что стало заметно дороже, третьи грустят, что иммигрантам стало сложнее натурализоваться. Поэтому был проведён допрос ChatGPT. Желающие могут глянуть стенограмму этой беседы, ну а я сразу перехожу к своим соображениям.
Что оказалось для меня неприятным сюрпризом?
Ключевая нападка Хоппе и Аммуса на Милея, о том, что он не закрыл центробанк, сродни упрёкам в том, что он не добыл луну с неба. Сам Милей таких полномочий не имел. Полномочия имел парламент, но он не принял этот законопроект. Что нужно делать мировым либертарианским авторитетам в этом случае? Уж точно не обвинять его в том, что он и не собирался ничего закрывать. Тем более, что он, хоть и не сумел прекратить печать песо, по крайней мере, своим декретом разрешил использовать любые валюты и товары в частных контрактах. Так что Аммус может быть спокоен: аргентинцы вправе свободно переходить на биткоиновый стандарт в частных расчётах, и лишь для расчётов с государством закупать государственные фантики.
В целом Милей, на мой взгляд, весьма эффективно использует предоставившуюся ему возможность кое в чём сделать Аргентину более свободной, однако ему стоит позаботиться и о том, чтобы в будущем эти изменения было трудно откатить тому или иному его оппоненту, займи он президентское кресло. Чисто технически, расширяя полномочия исполнительной власти, Милей как раз, наоборот, облегчает возможность отмены большей части своих реформ простой серией декретов. Уже сейчас понятно, что на ближайших парламентских выборах он не получит большинства, а значит, ему важно уделить максимум внимания пиару. Полученные свободы должны выглядеть для общества настолько нужными и естественными, что их отъём должен казаться немыслимым. В принципе, что-то в этом духе получилось у Саакашвили. Грузинская мечта закрутила гайки в сфере политики, порассаживала сторонников Cаакашвили по тюрьмам, однако экономические свободы трогать опасается, а кое в чём даже осторожно продолжила либерализацию.
По странной случайности, и Хоппе, и Аммус единодушны в критике действий израильского государства против палестинцев, Милей же подчёркнуто выступает на стороне Израиля. У меня сохраняется стойкое подозрение, что именно этим фактором обусловлено их желание критиковать Милея, а уж при наличии предвзятости аргументы подобрать всегда можно.
Оба критика заявляют, что палестинцы имеют право вести войну против Израиля, поскольку нарушены права собственности палестинцев на свою землю. Однако у палестинских арабов в целом никогда особо легитимных для либертарианцев прав собственности на эту землю не было. Их предки завоевали Палестину, в том числе у евреев. Потом их завоевали турки. Потом турки проиграли Первую Мировую, и их наследство распределили британцы.
Конкретный палестинец всегда может отстаивать своё право собственности на конкретный участок земли, который принадлежал его деду и был отвоёван государством Израиль. Если он согласен мирно жить на этой своей земле, то какие проблемы? Однако этот палестинец отказывает в аналогичном праве евреям, даже если их деды приобрели свои конкретные участки земли в рамках добровольных рыночных сделок. А значит, согласно принципу эстоппеля, не может настаивать и на возвращении собственной земли, ведь он признаёт право одного народа силой изгнать со своей земли другой народ.
Израильские евреи и дружественные им израильские арабы имеют в моих глазах полное право выселить недружественных им палестинских арабов в любое государство, которое согласится их принять. Разумеется, для этого желательно распределять палестинских арабов мелкими порциями, селить разрозненно, и ни в коем случае не давать им сбиваться в гетто, то есть обеспечить им полное право работать и вести бизнес, но не давать никакой социалки, кроме небольшой суммы подъёмных. Это, безусловно, является этнической чисткой (де факто идеологической, потому что сама по себе принадлежность к арабам ещё не делает человека врагом евреев). И это, безусловно, предпочтительнее геноцида. Но если мировая общественность против этнической чистки, что поделать, будет геноцид.
Зачем Милей поддерживает Израиль? Я надеюсь, что в этом больше прагматизма (потенциальные экономические связи с Израилем и США, поддержка еврейской диаспоры в Аргентине, отстройка от риторики предыдущего аргентинского правительства), чем эмоций, однако не могу исключать и того, что эта поддержка – его ошибка, поскольку он получил мандат прежде всего на спасение собственной страны, а не на помощь иностранному государству. Я надеюсь, сторонники Хоппе и Аммуса одёрнут их раньше, чем их оголтелая ненависть к Милею начнёт приносить аргентинским либеральным реформам ощутимый вред, и что Милей сам поумерит градус своей публичной поддержки Израиля, когда почувствует, что это ставит его политику под угрозу.
В целом аргентинские реформы наглядно показывают, что одной только политикой либертарианского общества не построить. Милей делает свою часть работы, но он не может сделать её всю. Либертарианцам следует не забывать о своей части. И это не только и не столько конструктивная критика локомотива реформ. Куда важнее приводить его реальные достижения при каждом удобном случае на каждой публичной площадке, отстаивать право людей на свободу, carajo! – и жить в соответствии со своим представлением об этом праве.
Спасибо всем за внимание, тема получилась сложной. Курсив – та часть статьи, без которой, наверное, можно бы было и обойтись, но как-то не получилось. Пусть остаётся для генерирования срачей.
Начала писать третью часть книги про либертарианскую теорию войны. Пока готова даже не глава, а всего один раздел, и стиль несколько мутировал по сравнению с первыми двумя частями, так что хочу вашего мнения, насколько оно гармонирует с содержанием. Плюс я таки поддалась модному поветрию, и теперь иллюстрирую тексты нейросетями. Этой книжке придётся сносить иллюстрации в духе краснофигурной эллинской вазописи. Постепенно к другим главам тоже добавлю картинок.
Прослушала состоявшиеся 10 августа на канале “Горбушка истории” дебаты по сабжу. Дискутировали Борис Странник, отстаивавший изобретённую им концепцию о праве прохода, и оппонировавший ему Алексей Шерстнёв.
Сразу признаюсь в своей пристрастности. Бориса я люблю. Когда он несколько месяцев был в Черногории, мы встречались, он жил у меня в доме с недельку, дальше поцелуев дело не зашло, но он, тем не менее, оставил у меня самое позитивное впечатление. Алексея я недолюбливаю. Раньше он был хамоват и безапелляционен, поэтому довольно быстро был удалён мной из моей эхо-комнаты, тем более, что идейной новизны в его взглядах не наблюдалось, а значит, не было причин терпеть его тон. Поэтому о том, кто и насколько убедителен был на дебатах, я высказываться не стану.
Далее хочу отметить один момент в дебатах, просто потому что там затронули меня. Один из слушателей спросил у оппонентов, что такое право. Алексей довольно путано сформулировал явно почёрпнутое у Золоторева представление о праве как о спонтанном порядке человеческого взаимодействия (я предпочитаю оперировать более узким представлением о праве как спонтанном порядке разрешения конфликтов, чтобы отделить его от морали как спонтанном порядке вступления в конфликты). Борис же начал говорить не о праве, а о правах, и процитировал моё определение “права это претензии, с которыми смирились”. Только он произнёс это в единственном числе. Ну и, понятно, когда ведущий резюмировал свои впечатления от дебатов, он сказал, что его покоробило, когда Борис вместо определения выдал какой-то нерелевантный лозунг. Здесь мы имеем банальное непонимание, связанное с особенностями русского языка, в котором right и law выражаются одинаковым словом “право”. Дебатирующие поняли вопрос по-разному, а ведущий вообще не врубился, что происходит. Ну, бывает, чё.
Больше о дебатах я говорить не буду, можете послушать их сами и составить своё впечатление. Лучше порассуждаю о самой концепции права прохода.
Борис после Черногории посетил ещё несколько стран, и сейчас пока живёт в Южной Америке. В Уругвае он насмотрелся на бесчисленные латифундии, огороженные колючей проволокой, и понял, что, хотя страна-то немаленькая, но гулять фактически можно только по дорогам, никаких тебе уютных тропинок по полям и перелескам. Стал размышлять об этом в русле либертарианской идеологии, и пришёл к определённым выводам.
Исходно вся поверхность земли – бесхозная. Когда некто, согласно принципу гомстеда, присваивает себе участок земли, чтобы им пользоваться, он приобретает право на тот ресурс, который использует для своей хозяйственной деятельности – но не абсолютное право собственности на всё, что находится в области пространства, ограниченного лучами из центра Земли, проходящими через границы земельного участка и далее в бесконечность (именно такой чисто геометрический подход к проведению границ земельной собственности в дебатах отстаивал Алексей Шерстнёв). Но, приобретая право ковыряться в земле, он не приобретает вместе с этим автоматически право запрещать кому бы то ни было по этой земле перемещаться. Максимум он может настаивать на некоторой неустойке за потраву посевов и тому подобные конкретные измеримые издержки. Право перемещаться в пространстве есть у каждого человека согласно всё тому же принципу гомстеда – просто по факту того, что он это любит, умеет, практикует и не может без этого осуществлять свою самопринадлежность. Запрет на перемещение традиционно называется лишением свободы, так какого, спрашивается, лешего некий латифундист лишает людей свободы? Такие вот примерно доводы в пользу существования безусловного права прохода.
Какие предложения далее делает Борис, приведя аргументы в пользу наличия такого права? По сути, речь об изменении умолчаний. Если существующие правовые системы, предусматривающие частную собственность на землю, по умолчанию предполагают право собственника налагать запрет на перемещение по своей собственности, и далее оговаривают некие исключения, когда собственник всё-таки должен предоставлять право прохода – то теперь предлагается обратная схема. По умолчанию собственник земли не имеет права запрещать проход по своей территории, однако он может предъявлять те или иные основания, почему именно в каком-то конкретном случае запрет всё-таки уместен.
Борис довольно радикален, заявляя примерно следующее: да, некий собственник земли может физически огородиться стеной, но он не может тем самым украсть у других людей право пройти по огороженной стеной площади: они могут перелезть через стену и продолжить движение. Если же пространство накрыто крышей, то и отлично, путешественник просто будет двигаться по крыше, таким образом, его право прохода не ущемлено. А то, что под крышей, уже полностью приватно. Вообще говоря, ровно такая правовая система существовала давным-давно в неолитическом поселении на месте нынешнего Чатал Гуюка: дома строятся впритык, крыши домов – общественное пространство. Таким образом, правовая интуиция Бориса находит непосредственное отражение в истории.
Разумеется, свои аргументы есть и у сторонников всей полноты частной собственности: право прохода слишком легко абьюзить. Стоит допустить возможность без спросу и без воздаяния перемещаться по чужой территории, и вот уже завтра можно собрать флэшмоб на лужайке перед домом неприятного типа, вытоптать клумбы и так далее, не говоря уже о постоянном топоте по крыше. Ну а поскольку права (претензии, с которыми смирились) – это лишь генерализация принципов, позволяющих реализовывать право (спонтанный порядок разрешения конфликтов), то между теми, кто отстаивает право на запрет треспассинга, и теми, кто отстаивает право прохода, на деле вполне возможны конструктивные компромиссы. Сводятся они к тому, что землевладелец соглашается с ограниченным правом прохода, если проходящие минимизируют возникающие у землевладельца неудобства, а возможно, и компенсируют их. Он же, в свою очередь, принимает меры по упрощению прохода по своей земле: прокладывает дорожки. Зачем? Во-первых, дорожка организует поток людей, снижая нагрузку на остальную территорию. Во-вторых, апелляция землевладельца к факту обустройства дорожки является сильным моральным требованием в пользу ограничения прохода именно дорожкой, а в некоторых случаях – и в пользу взимания платы за проход (чаще за проезд).
Однако для того, чтобы такие практики шире распространялись, действительно необходимо изменение презумпции, с “по умолчанию нельзя” на “по умолчанию можно”, и тут Борис скорее прав. Добавлю, что изменение презумпций в этом направлении также готовит почву для будущего анкапа, когда частной становится абсолютно вся земля. Как отмена государственной социалки заставляет людей более ответственно относиться к вопросам профилактики житейских затруднений, так и упразднение концепции государственной земли общего пользования заставит людей более осознанно подходить к вопросам свободы передвижения.
Алекс Розов, автор Меганезийского цикла, в своём ЖЖ начал подготовительные расспросы о том, как ему ловчее написать капиталистическую трансутопию, то есть реалистичную позитивную картинку чистого капитализма, процессов, которые к нему привели, и процессов, которые делают его устойчивым. Меня берут большие сомнения в том, что у него получится, потому что его представления о рынке не кажутся мне полностью адекватными. Грубо говоря, он будет склонен думать о рынке скорее по Марксу, нежели по Мизесу. Публика, пасущаяся у него в комментах, скорее способна лишь усугубить его проблемы, потому что там, как водится, полно отборных гоббсеанцев, считающих человечество насквозь порочным и нуждающимся в сильном регуляторе, без которого люди, конечно, друг друга сожрут.
Интересен также такой пассаж, который изложил один из его комментаторов, но с которым автор в целом согласился:
“Профессиональные” сторонники капитализма (пишущие в популярно-аналитических СМИ) – приукрашивают реальный капитализм.
“Непрофессиональные” (участвующие в сетевых холиварах) представляют себе лубочный капитализм, точнее не капитализм вовсе, а какой-то призрачный феодализм, в который вкраплены фермеры, ремесленники и лавочники с примитивно-устроенным семейным бизнесом.
Реальный же капитализм (в котором главные игроки – крупные компании с пирамидой бюрократии, со сложными отношениями собственности, с негласными сделками топ-менеджеров и мажоритарных акционеров, и еще более сложными отношениями с финансово-банковской и государственной системами) неприемлем для “непрофессиональных”. Такой капитализм кажется им (внезапно) “левацким искажением капитализма”.
Короче говоря, государство считается ими непременным, неизбежным и неотъемлемым атрибутом капитализма, что, соответственно, делает для них все идеи анкапа некими лубочными картинками, которые не могут иметь никакого отношения к реальности.
Некогда Михаил Светов обещал написать книгу про либертарианство и слился. Пришлось браться и писать своё. Владимир Золоторев жаловался на отсутствие либертарианской теории войны, пришлось начать думать и в этом направлении. Теперь, похоже, придётся мне сочинять ещё и некий художественный текст о том, как выглядит одно из множества возможных воплощений анкапа. Я сейчас нахожусь на стадии торга: ну, может, надо немного подождать, и сен Алекс всё-таки напишет что-то сносное, он плодовитый автор, он даже про говночиста при коммунизме написал, ну что ему стоит решить ещё и эту новую задачку, и мне не придётся браться за то, что я плохо умею.
Но на тот случай, если Розов не разродится, или результат будет соответствовать моим текущим низким ожиданиям, начинаю уже задумываться о том, как сделать что-то своё. Мои сильные стороны – это чувство стиля, лаконичность, способности к анализу. Слабые стороны – трудности с удержанием в голове широкого замысла и неважная фантазия, поэтому-то моё творчество представляет собой короткие топики по конкретным темам, заданным не мной. Однако здесь требуется достаточно объёмный художественный текст.
Скорее всего, сносным решением будет цикл рассказов. Этакий Монтелиберский цикл в противовес Меганезийскому. Не знаю. Не хочу пока об этом думать. Страшно лезть в эту воду.
Довольно значимая доля вопросов, которые люди задают насчёт анкапа, сводится к тому, можно ли будет делать то-то и то-то, допустимо ли будет такое-то или сякое-то, как анкап относится к тому-то или сему-то. Можно ли убивать педофилов и живодёров? Допустимо ли рабство и аборты? Как анкап относится к интеллектуальной собственности и глобальному потеплению?
На все эти вопросы, как вы знаете из мемов, у анкапов есть простой, ёмкий и даже полностью корректный ответ: рыночек порешает. Иначе говоря, в ответ на вопрос о предпочтениях умозрительного субъекта “анкап” указывается конкретный умозрительный субъект, “рыночек”, который и установит соответствующие нормы. Разумеется, этот ответ слишком краткий, а потому вопрошающих обычно не удовлетворяет. Давайте я немного разверну тему.
По большей части людей не беспокоит то, как ведут себя другие люди, потому что поведение одного человека укладывается в представления о должном другого человека. А когда перестаёт укладываться, то это человека беспокоит, и он начинает думать, как ему к этому относиться, и что с этим можно сделать.
Либертарианец может грубо описать свои представления о должном, как “самопринадлежность уважается, NAP не нарушается”. Этого недостаточно, и представления о должном дополняются всевозможными “тут так принято”. Например: здесь правостороннее движение; с ребёнком пропускаем вне очереди; в ресторане платит тот, кто приглашает, и так далее. Но, помимо всяких этически нейтральных обычаев, есть и те, которые относятся к разным пограничным ситуациям. Например, после какого возраста секс перестаёт быть делом опекунов и становится делом того, кто занимается сексом. Или какого сорта натуральные компенсации допустимо истребовать с должника или с причинившего ущерб. Или в каких случаях автор произведения имеет право ограничивать других людей в его использовании. Эти вещи не выводятся из базовых принципов либертарианства, как не выводится из них, скажем, правостороннее движение.
В этически спорных случаях человек склонен предлагать в качестве нормы тот вариант, который выгоднее лично ему. Если он при этом также достаточно влиятелен – может больно вломить, может принести много пользы, вызывает всеобщую любовь или просто зануда – то с предложенным им вариантом нормы могут и согласиться. Но дальше это решение запросто может стать прецедентом, и теперь уже другие смогут ссылаться именно на этот вариант нормы, как на местный обычай. После этого тому, кто захочет эту норму пересмотреть, потребуется быть гораздо сильнее, полезнее, обаятельнее или зануднее, потому что он прёт против традиции.
Таким образом, в каком-то смысле можно говорить о праве сильного: тот, кто приложил усилия для появления прецедента, может таким образом создать правовую норму. Менять эту норму каждый раз по своему усмотрению ему будет сложно: в правовой традиции это называется принципом эстоппеля – если некто ранее своими действиями демонстрировал, что придерживается такой-то нормы, то в дальнейшем он не может правомерно настаивать, чтобы к нему эта норма не применялась. В художественной форме принцип эстоппеля хорошо демонстрируется в известном рассказе Максима Шапиро “Уважение культурных традиций“.
Конечно, тот, кто обладает неоспоримым преимуществом в силе, полезности, обаянии или занудстве вообще над всеми и с хорошим запасом, или кто возглавляет сплочённую группу единомышленников, сможет продвинуть и такую правовую норму, как “вот этот конкретный хмырь имеет право действовать в любых ситуациях, как ему заблагорассудится”, создав тем самым государство. Однако до тех пор, пока он не создаст правовые нормы по передаче своей власти, это государство будет неизменно заканчиваться с его смертью, а смерть будет как правило достаточно ранней. По крайней мере, именно эту закономерность нам показывает древняя история. Но мы тут рассматриваем анкап, то есть общественное устройство, при котором вероятность успеха подобных хмырей сознательно уменьшается до минимума.
Так как же всё-таки при анкапе будут относиться к живодёрам, рабству и далее по списку? А это вам решать. Чем больше усилий вы приложите для того, чтобы именно ваше мнение возобладало, чем более нетерпимыми будете к чужому мнению – тем больше вероятность, что живодёрам будут давать именно столько плетей, сколько вы прописали первому, которого встретили. И, конечно же, тем больше вероятность, что в ходе отстаивания своего мнения вы понесёте неприемлемые для вас издержки – и утрётесь. Тем не менее, если подобные темы вас живо волнуют, рекомендую прокачивать заранее силу, полезность, обаяние.
И занудство.
Давно от меня не было обзоров того, что творится в Монтелиберо, но тут появился интересный повод: Антон Ехин, политолог, один из идеологов проекта и автор статей, объясняющих, почему свободное общество для русских эмигрантов следует строить именно в Черногории, выпустил новую статью, где уже объясняет, почему это следует делать в Аргентине.
Вкратце.
Плюсы Черногории, как они виделись в 2021 году: малонаселённая демократическая страна без доминирующей нации, с выходом к морю и перспективами вступления в ЕС.
Минусы Черногории, как они видятся в 2025 году: страна, прилежно исполняющая любые директивы ЕС по закручиванию гаек в отношении русских, кроме, пока что, требований по введению визового режима. Также имеет место медийная и частично полицейская кампания против Монтелиберо и лично Антона.
Перспектив у русского либертарианского сообщества в Черногории поспособствовать тому, чтобы в этой стране произошли изменения в сторону свободы – даже не ноль, а минус: чем активнее суетиться, тем жёстче будет противодействие в условиях полного силового доминирования местного государства. Антону не слишком интересны идеи агористов по построению контрэкономики, ему важно, чтобы все эти меры поддерживались официальными властями. В надежде на это чудо он сперва переехал из РФ в ДНР, потом поддержал проект Монтелиберо, а в последний год, наконец, осознал, что чудо уже происходит в Аргентине, и там для либертарианцев более благодатная почва.
В связи с этим Антон предполагает зафиксировать свои убытки в Черногории и сосредоточиться на создании либертарианского сообщества в Аргентине, по принципам, обкатанным на Монтелиберо. Реакция черногорской части сообщества на такие идеи была довольно единодушная: вот пусть сам лично едет в Аргентину и строит там, что хочет, а мы и тут неплохо обжились. Это перекликается с моим прошлогодним тезисом о том, что главный стимул переезда в Черногорию для русскоязычного либертарианца в том, что тут Монтелиберо уже есть, а в других местах столь сильные либертарианские сообщества ещё не построены.
Итак, главный минус идеи переключения на Аргентину в том, что русских либертарианцев не так уж много, в Черногории они уже имеют значимый сетевой эффект от экономических и социальных связей, и переключение на новую площадку ещё довольно долго будет приносить чистый минус: оставшиеся в Черногории будут терять из-за ослабления местного комьюнити, переехавшие в Аргентину будут нести издержки переезда и не получать плюсов от сообщества, потому что оно ещё не создано.
Для тех, кто желает участвовать в политике, исход в Аргентину однозначно предпочтительнее. Причина банальна: там пока ещё реально в относительно небольшой срок получить гражданство, вместе с политическими правами, в Черногории же гражданства у русов нет и не будет. Ресурсы Монтелиберо пытались сделать хорошую мину при плохой игре, заявляя, что не больно-то нужны политические права, будем влиять через местных, но сейчас вроде иллюзии развеялись.
Однако даже те, кто всерьёз рассчитывает примерно за три года добыть себе гражданство, должны эти три года на что-то жить, да и после получения гражданства тоже как-то держаться на ногах. Несмотря на год либертарианских реформ, Аргентина всё ещё представляет собой регуляторный ад, причём для иммигрантов положение в сравнении с домилеевскими временами скорее ухудшилось – гражданство и ВНЖ стало получить сложнее. Помимо регуляторных трудностей, придётся учитывать и то, что стоимость жизни в Аргентине стала явно выше, чем в Черногории. Всё те же знакомые по Черногории высокие импортные пошлины, которые у Милея как-то плохо получается отменять, делают своё чёрное дело.
Кому из русских либертарианцев и впрямь стоит ехать в Аргентину?
Иначе говоря, в Аргентину есть основания свалить у тех, кто в Черногории уже является очень значимым актором в местном сообществе, и отъезд каждого такого человека из Черногории будет большой потерей для Монтелиберо. Поэтому главная рекомендация для черногорской части Монтелиберо: цените наших китов, выказывайте им знаки уважения, не давайте им повода усомниться в том, что здесь они нужнее.
Что касается среднесрочной перспективы, то расслоение русского эмигрантского либертарианского сообщества на богатое легальное аргентинское и бедное нелегальное черногорское комьюнити могло бы со временем дать некоторый полезный эффект. Однако у тех, кто в принципе мог бы двинуть в Аргентину и создавать там новое сообщество, может появиться разумный вопрос: а почему именно туда? Почему не в Сальвадор, не в Просперу, не в Нью Хэмпшир, наконец? Везде есть свои минусы, но есть они и у Аргентины. Так что, как и в случае с Черногорией в 2021 году, сперва некоторая кучка людей должна рискнуть и вложиться в создание либертарианского сообщества в Аргентине, и только когда произойдёт некоторое укоренение, наличие там своего доморощенного Аргентиберо действительно станет значимым фактором, ради которого туда будет иметь смысл переезжать.
Наконец-то получилось дослушать анонсированные мной ранее долгие и душные дебаты между Максимом Франтишковым и Алексеем Камендантом о проблемах обоснованности либертарианской теории.
Оным предшествовала беседа Богдана Литвина с означенным Максимом Франтишковым, где тот, поведал о том, какие он видит пробелы в либертарианской теории.
Основной тейк Максима из этой первой беседы был в том, что самопринадлежность – не такой уж нужный концепт, прямое применение которого наталкивается на многочисленные пограничные случаи и коллизии, вроде правового анализа взаимоотношений родителей и детей – а если мы соглашаемся на возможность безнаказанного ущемления родителями основанных на самопринадлежности прав детей во имя их же блага, то это буквально в один шаг оправдывает патернализм в любых сферах, и этатизм как его высшее проявление. У меня в книжке подобные проблемы вкратце разобраны, однако в лице Максима Франтишкова (по крайней мере, в приведённых двух беседах) мы имеем не столько теоретика, сколько эрудита, который детально изучил теоретические труды Мизеса-Ротбарда-Хоппе и уверен, что на последнем либертарианская теоретическая мысль остановилась, и теперь все либертарианцы дрочат на эту троицу вприсядку, не двигаясь в своих изысканиях дальше.
Далее Максим показывает, что нет никакого права, кроме права сильного, а либертарианские соображения об этике и праве – это просто идеология слабых. Сильный берёт, что хочет, а слабый возмущается, мол, по какому праву, однако терпит и восстания не поднимает. В заключение, он предлагает либертарианцам признать этот вывод в качестве факта, и действовать, исходя из этих соображений. Надо сказать, это кое в чём соотносится с моим определением прав как претензий, с которыми смирились, однако либертарианская идеология не будет, на мой взгляд, достаточно жизнеспособной, если она станет органично ложиться только на мировоззрение людей в слабой позиции, а едва человек становится достаточно силён, как он станет с презрением отбрасывать всяческое либертарианство. Именно в демонстрации того, что для сильных либертарианские подходы также способны улучшить жизнь, и состоит наша задача идеологической экспансии.
Что касается дебатов с Камендантом, то мне сильно не понравился формат, модератор мог бы хоть как-то бить Максима по рукам, когда тот нёс офтопик, выходя за любые разумные тайминги. С другой стороны, Максим заявил в самом начале, что вот, дескать, либертарианцы вечно выходят на дебаты лишь для того, чтобы проиграть, ну и тут же наглядно продемонстрировал, что для доминирования в дебатах важно не качество аргументации, а напор. Жанр, дескать, такой, поэтому изучайте бои без правил, может, кого и победите.
Тем не менее, мне глянулась пара тейков. Один от Каменданта, когда он сказал, что по мере универсализации правовой системы и сращивания отдельных местечковых правовых систем локальные особенности из них уходят, а та основа, которая остаётся – и есть естественное право. А либертарианская идеология на это самое естественное право отлично может опираться.
Второй тейк был от Максима, о том, что этической системе либертарианства нет никакой нужды оправдываться через другую этическую систему, например, утилитаризма; системе следует быть замкнутой на своих собственных ценностях. В принципе, нечто похожее писал и Ротбард, когда, анализируя позицию Мизеса, отмечал, что для либертарианца свобода будет предпочтительнее, даже если каким-то невероятным образом получится соорудить работающую версию коммунизма, которая будет умножать материальное благополучие людей эффективнее, чем свободный рынок. Так что либертарианец может радоваться, что законы экономики на его стороне, но его этическая позиция должна опираться не на это обстоятельство, а корениться в более фундаментальных вещах.
Так что, в конечном счёте, послушать на полуторной скорости эти беседы не было совсем пустой тратой времени, но в дальнейшем я предпочту кого-нибудь не столь говорливого.
В комментариях к прошлому посту меня попросили подробнее рассказать про спич, который толкнул уважаемый Atomic Cherry в воскресной беседе с Кириллом Гребневым на Образовательном курорте.
Кирилл затронул вопрос смысла жизни. Для меня понятие смысла по определению ретроспективно: осмысляется всегда прошлое, путём рефлексии над тем, что планировалось, что достигнуто, какими средствами, и, соответственно, был ли смысл, и в чём он был. Поэтому говорить о смысле в будущем можно только гипотетически. Мол, практика показывает, что делать вот такие-то вещи – осмысленно, поэтому и в текущей ситуации есть смысл применить такую-то тактику. Будет ли на самом деле смысл в её применении – узнаем по факту. То же со смыслом жизни. Осмысляется уже прожитый отрезок оной. Скучно, инструментально, не о чем спорить.
Ну а Вишенка долго не вмешивался в беседу, после же, мощно пыхнув трубкой, разразился получасовой лекцией, в весьма живом темпе, чтобы не перебивали. Воспроизвожу в меру того, что получилось ухватить.
Многие животные способны к развитому групповому взаимодействию. Обезьяны обладают весьма развитым интеллектом, позволяющим им использовать орудия, отвлекающие манёвры, нападать из засад, вступать в альянсы. Это же умеет и род Хомо. Однако все эти чудеса социального поведения упираются в число Данбара. На коллективы большего размера нейросетевых ресурсов мозга уже не хватает, ослабевает эмоциональная привязанность.
Кроманьонец решил эту проблему через эмоциональную привязанность к фетишам и конструирование умозрительных субъектов, в том числе коллективных (см. у меня про духов в Либертарианской теории войны). Теперь для него свои – это не только те, с кем он всю жизнь тусит и лупит чужаков по башке, но и вообще все, кто потомок того же тотемного зверя, кто верит в тех же богов и разбивает яйцо с того же конца. Именно эта способность к абстрагированию привязанностей позволила человеку собирать союзы племён, благодаря чему он вынес неандертальцев в одну калитку. Ну а дальше – государства, мировые религии, конспирологические теории и прочий нейромусор.
Дело в том, что эту способность к абстрагированию человек не может в себе произвольно отключать. Он ищет паттерны и находит их, всегда. Любая нейросеть галлюцинирует. На примере больших языковых моделей мы видим это наиболее доходчиво, но сами ничем не лучше. Наше сознание, со всеми его поисками высшего смысла – это те самые нейросетевые галлюцинации. Хочешь абстрактного мышления – лови абстрактные глюки.
Абстрактное мышление имеет прикладное значение – оно обслуживает биологическую потребность человека самоутверждаться, нагибая крупные коллективы. Если убрать способность абстрагировать, мы лишь вернём человека на уровень взаимодействия первобытных племён. А если убрать стремление самоутверждаться над другими, мы получим чистую галлюцинирующую нейросеть, лишённую прикладного применения, а потому погрязшую в бесплодных духовных поисках.
Да, потребность в самоутверждении над другими людьми можно сублимировать через творчество, самоутверждение над силами природы и тому подобные челленджи. Но без респекта и уважухи от других людей эти занятия лишаются для человека смысла.
В канале Огуризм появилась ссылка на лекцию про анархистскую теорию педагогики, которая показалась мне очень интересной. Там рассказывается про учение одного премудрого хорвата, который подвизался в качестве католического священника и, как положено нормальному католическому святому, регулярно посрамлял диавола, в роли которого выступали различные чиновники от образования.
Помимо банальной критики доминирующей системы образования, которую только ленивый не пинал за безумную ритуализацию процесса и пренебрежение мнением тех, кто формально должен был бы выступать заказчиком обучения, наш католик немало внимания уделял и конструктиву, а лектор кое-что из этого конструктива пересказал, дополняя своими соображениями. Во многом этот конструктив перекликается с фридмановскими рассуждениями о том, как готовить детей (бросать в них книгами и наблюдать, какие прилипают), хотя и несколько больше внимания удаляет непосредственно технологии преподавания.
Между тем, в этот уикенд мы вывозили частный детсад, которому я время от времени по мелочи помогаю, на образовательный курорт. Хозяин площадки специализируется на изобретении головоломок, ну и для фана создал вокруг себя вдохновляющую среду. Помимо денежных донатов, взял с меня и моих спутников мзду беседами о смысле жизни, либертарианстве, Фрейде с Франклом, нейросетях и эволюционной биологии, остался доволен. Дети же в перерывах между бассейном и наблюдением за павлинами исправно тыкались в наваленные повсюду головоломки и всякие прикольные поделки, так что неизбежно прокачивали себе мозги.
Давайте считать, что весь этот не слишком связный рассказ был тостом, и выпьем за то, чтобы теория не расходилась с практикой!
