Раз уж я тут занялась обзорами свежих статей, то упомяну ещё об одной. Бывают группы одного хита, вот так же и Евгений Квасов долго был для меня автором единственной хитовой статьи – “Поясняю за дороги”. Но сегодня он раскрылся в новом неожиданном качестве, поучаствовав в выпуске статьи про Силэнд.
В статье, в частности, приводится интервью с князем Майклом I, и вот к нему у меня возникли некоторые вопросы. Князь указывает в качестве основного дохода княжества выпуск сувениров, жалуется на большое количество подделок, и даже утверждает, что копирайт это благо, хоть и позиционирует себя в качестве либертарианца. Как ему помог копирайт, остаётся решительно непонятным.
Также в интервью указывается, что несмотря на многочисленные запросы о посещении Силэнда, княжество закрыто для туристов, хотя любой может полюбоваться им с моря. Единственное оправдание, которое при этом приводится – маленькая команда. Очень странное оправдание, очень странная бизнес-модель. Страдать из-за подделок атрибутики, но при этом не использовать тот ресурс, который подделать невозможно – саму суверенную территорию Силэнда…
В мире есть много непонятных мне вещей, и вот сейчас, после прочтения статьи, прибавилась ещё одна. Княжество, которое удалось отстоять в прямом военном столкновении с Великобританией, влачит жалкое существование, вместо того, чтобы быть флагманом свободы на морях. Ну, что ж. Не всё мне отвечать на вопросы, иногда приходится, наоборот, их задавать.
Критиками либертарианства часто высказывается мысль, что либертарианцы (как анкапы, так и минархисты) очень похожи на марксистов. В учении Маркса базис (экономические отношения) имеет решающую роль в развитии общества, тогда как надстройка (культура, религия, мораль) лишь следует за ним и не имеет особого влияния. Об этом часто говорят правые националисты и консерваторы, например, Ольгерд Семёнов в своём стриме критикует либертарианство именно с этих позиций.
Что ни говори, но доля правды в этой критике есть. Поведение людей определяется не только исключительно экономическими стимулами. Герман Стерлигов навряд ли захочет продавать свой хлеб гею, хотя тот готов заплатить «космическую» цену за этот очевидно-переоцененный продукт. Точно также и верующий христианин не пойдёт служить в шведскую армию ни за какие деньги, если ему предложат участвовать в условной войне Швеции против Нигерии, начатой для поддержки прав ЛГБТ в последней. В этом также видится слабость анкапа и минархизма — идеологически сплочённый противник может иметь сильное преимущество в войне с экономически-мотивированной либертарианской армией. Конечно, это произойдёт только при овладении им современного высокотехнологичного оружия. Но, как мы знаем, даже «бармалеи» из одной известной запрещённой организации научились изготавливать БПЛА. Технологии, хотя и медленно, обязательно перетекают к «отсталым» народам.
Но идентичность не обязана быть территориальной. При панархии, когда происходит свободный выбор свода правил, по которому будет жить человек в рамках ЭКЮ, экстерриториальная идентичность (чувство принадлежности своей ЭКЮ) будет даже сильнее так любимой правыми консерваторами национальной идентичности (чувства принадлежности своему этно-территориальному национальному государству).
Хорошим примером является история пилларизации в Нидерландах (Голландии). В самом начале 20-го века в Нидерландах пришёл к власти Авраам Куйпер (Abraham Kuyper) и его религиозно-консервативная партия «ARP» (Анти-Революционная Партия), которая стала внедрять идеологию «суверенитета по сферам». Целью реформы было остановить нарастающее влияние левацких идей, разделив общество на так называемые пиллары (англ. «pillar», нидерл. «zuilen»). Выражаясь понятным нам языком, создавалось минархистское государство, где почти все функции государства, кроме силовых, передавались пилларам (их можно назвать прото-ЭКЮ). Пиллары были полностью экстерриториальными и вмещали в себя людей с определёнными политико-религиозными взглядами. Их было четыре: Католический, Протестанский, Социал-Демократический и Либеральный. У каждого из них были свои школы, профсоюзы (которые тогда регулировали трудовые отношения), СМИ, система здравоохранения. К ним также относились и конфедерации предпринимателей.
После Второй Мировой Войны левые силы приложили огромные ресурсы для депилларизации голландского общества. Учитывая высокую популярность идей равенства в послевоенное время и быстрый экономический рост, функции пилларов постепенно стали отходить центральному правительству, и общество начало унифицироваться. Тем не менее, остатки пилларизации существуют в Нидерландах и по сей день. Чувство принадлежности к своей политико-религиозной группе полностью уничтожить так и не удалось, как бы для этого ни старались социал-демократы и евро-либералы.
Какие можно сделать из всего этого выводы? Во первых — при панархии, с очень большой вероятностью, будет разделение на ЭКЮ по политико-религиозно-культурному принципу. Люди будут чувствовать реальную принадлежность к своей группе и готовность её защищать не только за деньги. Во вторых — в какой бы форме минархизм не существовал, он всё равно рано или поздно приведёт снова к «большому государству». Даже «панархический минархизм» оказался неустойчивым. Если бы Авраам Куйпер пошёл дальше, передав пилларам силовые функции, и тем самым полностью завершив преобразование государства в полноценную панархию, левым силам не удалось бы снова навязать всему обществу единые ценности.
Комментарий Анкап-тян
Насколько я поняла по приведённой статье в википедии, пилларизация подтачивалась не только сверху, путём стремления политиков к экспансии в новые электоральные группы, но и снизу, поскольку далеко не все желали жить в жёстко сегрегированном обществе, где ты учишься в школе своего пиллара, проводишь досуг в рамках своего пиллара и даже повседневные покупки совершаешь в рамках него же. Потом два соотечественника случайно встречаются, например, за границей, и с удивлением узнают, что в соседних пилларах тоже люди, а затем происходит, например, межпилларный брак, и вот тут-то и возникают проблемы.
А вот делегирование пилларам ещё и силовых функций ничего бы не дало. Во вторую мировую сопротивление нацистам было пилларизировано. Не удивлюсь, если пилларизованной была и служба Рейху. Размывание экстерриториальных идентичностей происходило не из-за силового поглощения одних другими, а из-за ослабления противоречий в обществе, которые более не требовали поддержания жёстких постоянных внутренних границ. Сейчас, кстати, пилларизация может обрести второе дыхание, когда де факто в этих странах уже вовсю действует мощный мусульманский пиллар, только что не оформленный на официальном уровне.
В общем, идея панархии действительно весьма органична для Европы с её богатым опытом религиозных войн, то есть между именно экстерриториальными идентичностями. У России похожего опыта нет. Хотя, вон, в каком-нибудь Дагестане некоторые зачатки пилларизации присутствуют – слишком много национальностей на крохотном пятачке с высокой плотностью населения. Что касается перспектив мирно жить в соседних юрисдикциях с теми, кто, например, ностальгирует по СССР, то это лично мне кажется маловероятным. Хотя недавние дебаты между националистом и коммунистом под модерацией либертарианца показывают, что начинается хотя бы какое-то подобие диалога.
Так что я бы резюмировала проще: не мешайте людям искать способы мирно ужиться друг с другом, и они вас приятно удивят.
P.S. Битарх не согласен с рядом положений моего комментария, и намерен в скором времени выпустить статью о доктрине сдерживания, где будет более подробно разбираться вопрос как раз о взаимном принуждении к мирному сосуществованию.
В этом преимущественно теоретическом канале до сих пор был всего один пост, посвящённый украинским президентским выборам, где я оповещала читателей о выдвижении либертарианца Геннадия Балашова. Но, как мы все увидели, в первом туре победил немного другой человек – Владимир Зеленский, главный герой сериала “Слуга народа” про путь популиста из народа в президенты.
Если в ведущей киноимперии мира хоть немного следят за зарубежными предвыборными технологиями, то, думаю, в дебрях Демпартии уже вызревает решение предложить Кевину Спейси, главному герою первых пяти сезонов “Карточного домика”, выдвинуться на праймериз. Кто, как не он, способен в 2020 году одолеть Трампа?
Но это дела заокеанские, не слишком интересные. Между тем, у нас в России, и более того, среди российских либертарианцев, есть свой профессиональный киносценарист. Как насчёт снять к 2024 году телесериал “Новый федеративный договор”? Уж на что я теряюсь перед камерой, но тут даже согласна на эпизодическую роль “девочка с плакатиком”. Я уже и плакатик придумала. Там будет Залина Маршенкулова и надпись “Поза “Федерация”: народ сверху”.
Кстати, о плакатиках. Снимать эпизод, конечно, нужно на площади Ленина в Новосибирске (центральная площадь, куда хрен кого пускают, кроме коммунистов), и это тоже интересная технология, про которую я раньше не слышала. Представьте себе объявления: “Съёмочная группа сериала “Новый федеративный договор” приглашает желающих сняться в массовке в роли участника митинга. Съёмки будут проходить тогда-то, там-то, площадь вмещает до 10 тысяч человек. Оплату обеспечить не можем, но каждый участник получит сувенирный значок. Плакаты, флаги и другую атрибутику приносите с собой.”
Пересядь с московской бутылки на федерализацию Сибири
Хочу порекомендовать вам очень интересную статью, написанную Креадоном и опубликованную в паблике Freedom pride в гадском вконтактике. Статья сближает этику с экономикой в рамках общего принципа методологического субъективизма,чем, собственно, и ценна, поскольку экономическая теория уже очень хорошо разработана и выводится достаточно строго, а либертарной этике каких только странных оснований не норовили приделать. Здесь основание надёжное. Приведу фрагмент для затравки:
Скажем прямо: никто никому ничего не должен. Вместо того, чтобы делить людей на должников и бенефециаров, мы рассмотрим все человеческие поступки в более общем виде — как баланс между наградами и издержками. А вопросы долга останутся частным случаем этого баланса. Это можно кратко охарактеризовать словами «субъективный утилитаризм». Субъективный, потому что рассматривает людей как субъектов действия и принимает во внимание их цели и средства. Утилитаризм, потому что ставит своей целью максимальную эффективность и максимальную полезность. Эта концепция имеет большой потенциал, потому что, исходя из той же теории игр, побеждать в повторяющихся дилеммах будут самые эффективные стратегии. Да и сама «полезность» имеет очень важное свойство — в рамках науки она довольно легко вносится в формальные системы и находится в них на положении аксиоматического костыля. Опираясь на этот костыль, мы можем выстраивать дальнейший анализ вокруг системы утилитаризма, не застревая в тупике.
Представьте себе взаимодействие индивидов, как огромную игру, где все ресурсы являются ограниченными, а также нет стопроцентных гарантий и падающих с неба безусловных благ. Единственным способом заполучить ресурсы в такой системе является выполнение задач. Каждая задача имеет два параметра: цену (или издержку), которую мы платим за её выполнение и результат, который является нашей наградой. Когда награда превышает издержки, мы беремся за такой проект. Когда издержки превышают награду, мы его оставляем. И все же, поскольку прогностические способности людей не идеальны, иногда мы упускаем возможность поучаствовать в прибыльном проекте. Или, наоборот, беремся за заведомо провальное дело и несем убытки.
Даже если мы добавим в эти рассуждения некую высшую инстанцию (например, Бога), которая будет наказывать нас за провинности согласно своим принципам, то центральная идея модели никуда не денется. У нас все ещё есть задачи, которые имеют свою цену и своё вознаграждение. Ценой яблока может служить влезание на дерево или поход в магазин. Ценой согрешения, скажем, прелюбодеяния, — вечность в Аду.
Важно понимать, что долженствование — это чья-то субъективная перспектива. Вы, по мнению кассира, должны оплатить товар. Вы, по мнению вашей матери, должны её чаще навещать. Вы, по мнению общественности (при всей размытости этой категории, но тем не менее) должны соблюдать общепринятые нормы поведения. Вы, по мнению государства, должны платить налоги. И конечное решение всех этих дилемм, вне зависимости от обстоятельств, принимает сам действующий субъект.
Михаил Светов и многие другие либертарианцы часто предлагают модель территориальных общин. Это, по сути, обычные государства (или субъекты федерации) с территориальной монополией, но создаваемые «с нуля» группой поселенцев, разделяющих определённые ценности.
Кроме очевидных недостатков государства с территориальной монополией, в этой модели есть ещё одна очень важная проблема, которую почему-то не афишируют. Суть её в том, что ценности поколения основателей могут не передаваться потомкам (так произойдёт практически гарантированно, пусть не во втором поколении, так в пятом). Даже когда небольшая часть людей в этой общине отойдёт от ценностей основателей, правительству общины придётся их учитывать, размывая идеологическую целостность изначального проекта и превращая общину в обычное современное государство.
Не верите что так случится? Посмотрите историю США! Там ведь тоже колонии вначале заселялись по религиозному и идеологическому принципу. Современные штаты практически ничего из этого не сохранили, превратившись в обычное централизованное государство, от которого колонисты когда-то бежали из Европы.
Комментарий Анкап-тян
Со временем распадаются или меняются до неузнаваемости, сохраняя в лучшем случае название, любые общественные объединения, будь то государства, общины, предприятия, политические партии или клубы по интересам. Преходящесть во времени можно назвать ахиллесовой пятой любой существующей во времени сущности, и территориальные общины никак не выделяются на общем фоне. Основателям общины достаточно того, что некоторое время эта самая община существует, и отвечает интересам своих членов в большей степени, чем окружение, а если в будущем выходцам из этой общины будет более по сердцу иное окружение – ну, так тому и быть, и нечего решать за потомков, они чай не глупее.
Сегодня была в Бангкоке, в храме изумрудного Будды. Делать там нечего: будда маленький, снимать нельзя, говорить нельзя, можно только стоять и думать о смысле всего сущего. Этим я и занялась. Никогда не увлекалась медитацией, поэтому не знаю, насколько это оказалось на неё похоже, но в какой-то момент я вдруг ухватила одновременно всю прекрасную и удивительную картину спонтанных порядков, как из следования людей простым правилам появляются сложнейшие и филигранно согласованные механизмы человеческого взаимодействия.
Было там и государство, и оно предстало тоже в образе чего-то очень похожего на спонтанные порядки. Ведь оно также вырастает из следования людей довольно простым и единообразным правилам, но образует сложнейшие и утончённейшие механизмы грабежа и обмана. Совсем уж банальностей вроде отождествления общества и государства с инь и ян, вечно борющихся и взаимопроникающих, в этом откровении не было, скорее, государство становилось всё более неотличимым от общества.
В общем, потом я вышла из храма, немного встряхнулась, и стала размышлять уже привычно, по-европейски.
Золоторёв определяет спонтанные порядки как устойчивый результат соблюдения людьми простых правил, который образуется непреднамеренно и полезен для членов общества. Слово “полезен” в этом определении отдаёт волюнтаризмом, и хорошо бы обойтись без него. Государство тоже образуется из соблюдения людьми простых правил, и с некоторых пор результат их соблюдения также стал довольно устойчив. Что это за правила?
Ранние государства образовывались из следования правилу “возьми в подручные ближнего и ограбь дальнего”. Такие государства, как верно отмечает Золоторёв, обычно бесследно исчезали вскоре после смерти основателя, и люди возвращались к привычному безгосударственному обществу.
Затем государства, закрепившись там, откуда людям некуда бежать, мутировали, то есть, в общем-то, стало меняться образующее их правило. Теперь оно стало таким: “есть особая порода пастырей, они вправе жрать овец, но за то обречены защищать их от волков”. Точнее, это я изложила идеологическое обоснование нового типа государства, а правило стало примерно таким: “если чуешь в себе силы вести стадо, стань пастырем, и оно твоё”.
Это чрезвычайно устойчивая конструкция, которая до сих пор прекрасно работает в патерналистских обществах, и особенно наглядно – как раз в Таиланде, где авторитет королевской власти весьма велик, критика короля немыслима, и при этом про каждого из королей с гордостью рассказывают не то, какие он земли присоединил и сколько пленников участвовало в его триумфе, а сколько он построил храмов, университетов и мостов.
Но в европейском обществе вызрели либеральные идеи, и государство снова мутировало, то есть вновь поменялось то правило, следование которому образует новый тип государства. Теперь оно звучит примерно так: “если убедишь лоха, что знаешь, как надо, то рули им”.
Так вот. Последовательное соблюдение этого правила должно приводить к государству исключительно травоядному и, в общем-то, безобидному, потому что если ты не убедишь лоха, что знаешь, как надо, то тебе придётся оставить его в покое. А если лоха убедил кто-то ещё, то это уже его дойный лох. То есть такое правило должно давать уже неоднократно поминаемую в этом канале панархию.
Просто со времён от французской и примерно до кубинской революции работал странный промежуточный вариант правила: “если ты убедил достаточно лохов, что знаешь, как надо, то возьми их в подельники и грабь всех, как сумеешь”. Понятно, что получающееся в результате государство оказывается весьма нестабильным: из лохов неважные подельники, да и разувериваются они довольно быстро – а отстёгивать им за соучастие в грабеже приходится прямо-таки до хрена. Это породило тотальный долговой кризис современных демократий, постоянные народные волнения по таким пустякам, которые подданными государства пастырского типа вообще были бы не замечены, и прочие симптомы неблагополучия.
Ну а следующей после панархии мутацией государствообразующей идеи закономерно должна стать (ладно, не закономерно, но в моём откровении это именно так) примерно такая формулировка: “не держи людей за лохов, и ты сможешь продать им больше”. А это уже, ребятки, анкап.
Человек выбирает. Абсолютно любая человеческая деятельность
сводится к тому, что человек ставит себе цели и выбирает средства для их
достижения. Обсуждение любой человеческой деятельности сводится к тому, какие
цели человек ставит, какие средства выбирает, какие у него были альтернативы,
чего он достиг, и чего мог достичь. Не делай человек выбор, не было бы никакого
смысла его обсуждать, и тем более осуждать. Инстинктивное поведение животного
или последовательность действий компьютерной программы не являются предметом
моральной оценки животного или программы – только стоящих за этими действиями
людей, если они обнаруживаются.
До тех пор, пока человек совершает свой выбор, не взаимодействуя с другими людьми, всё просто: он ведёт целенаправленную деятельность с тем или иным успехом, нам-то какое дело? Но когда начинается взаимодействие, то выбор одного человека затрагивает интересы другого. Человек ставит цель, а в качестве средства выбирает уже не свои собственные действия, а действия других людей. Для этого ему нужно, чтобы эти другие люди поставили перед собой цели, средством для исполнения которых стало то самое действие, которое ему от них и требуется. Например, я ставлю целью получить стакан кофе, для этого мне нужно, чтобы работник кофейни поставил перед собой цель получить мои деньги, а средством для их получения выбрал подать мне стакан кофе.
– Простите, но я же просила стакан!
Если же вместо того, чтобы подать мне кофе, работник кофейни кивает на табличку «только для мужчин» и отказывается взять мои деньги, значит, наше взаимодействие как-то не задалось, и стандартное средство получения кофе, имевшееся в моём арсенале средств, тут не работает. Можно попробовать другие средства, вроде уговоров, скандала или насилия, но, скорее всего, я предпочту выбрать себе другую цель. Так или иначе, я испытаю некоторую фрустрацию, и для того, чтобы уменьшить раздражение, могу выбрать разные средства, от того, чтобы хлопнуть дверью посильнее, до гневного поста в фейсбуке на тему того, что эти мужики себе позволяют.
Человек имеет огромный мощный мозг для решения сложных задач
по моделированию окружающей действительности и по планированию в рамках
построенных моделей. Столь ресурсоёмкие задачи человек решает для того, чтобы
приводить окружающий мир в соответствие с построенными моделями, и более задачи
этого типа уже не решать, а пользоваться готовым решением. Предсказуемость
окружающего мира позволяет ему ставить перед собой более сложные цели и
использовать для их достижения более сложные средства. Поэтому во
взаимодействии с другими людьми человек стремится вырабатывать некоторые
протоколы, делающие поведение людей предсказуемым, а следовательно –
поддающимся планированию. Табличка «только для мужчин» в кофейне рушит эту
предсказуемость. Столкнувшись с этой дискриминацией, я некоторое время буду
ожидать увидеть в других заведениях таблички про какие-то другие касающиеся
меня ограничения, так что действие даже единичного акта дискриминации может
повлечь существенное ухудшение качества жизни. Особенно если это дискриминация,
выражающаяся во фразе типа «девушка, вам в таком виде семечками торговать, а не
по клубам гулять», сказанная охранником клуба.
Таким образом, при совершении обыденных взаимодействий с другими людьми человек предпочёл бы, чтобы его окружали бездушные автоматы, или чтобы по крайней мере люди вели себя согласно несложным унифицированным протоколам. Но при этом нельзя забывать, что человек имеет мощный мозг, предназначенный для решения сложных задач, и в их отсутствие появляется скука. Чтобы избавиться от скуки, человеку недостаточно следования несложным унифицированным протоколам, нужны творческие задачи, и один из способов их себе обеспечить – это взаимодействие с другими людьми за пределами стандартных банальностей. И вот уже один клиент кофейни со скуки начинает скандалить по пустяку, а другой со скуки же начинает заигрывать с баристой. При этом заранее не ясно, какое именно из этих развлечений будет воспринято баристой с большей готовностью.
– Молодой человек, это вы у Михаила Светова жилеточку отжали?
В конечном итоге жизнь человека в обществе сводится к
постоянному соблюдению индивидуального баланса между стремлением к
предсказуемости (то есть к безопасности) и бегством от скуки. Пожелания же к
другим людям будут постоянно варьироваться от требования максимально безличного
автоматического обслуживания до надежды на интересное и непредсказуемое
индивидуальное взаимодействие. Таким образом, каждый человек от одних людей и в
одни моменты ждёт полного отсутствия дискриминации, а от других рассчитывает
получить индивидуальное внимание, то есть позитивную дискриминацию, когда из
всех возможных вариантов контрагент выбрал взаимодействовать в желаемом ключе
именно с ним. Эти принципы работают для абсолютно любого человеческого
сообщества с абсолютно любыми порядками. Ни один человек не сможет жить в
обществе, где дискриминация полностью отсутствует, и ни один человек не захочет
жить в обществе, где право на дискриминацию является абсолютным, не знающим
исключений и подкреплённым неограниченным применением силы.
Тем не менее, каждый предпочёл бы жить в мире, где лично его
право на частную дискриминацию было бы непререкаемым, а право всех остальных
было бы ограничено какими-то понятными механизмами оспаривания. В результате в
обществе, которое предоставлено самому себе, без внешних регуляций, как раз и
установятся определённые рамки, в которых дискриминация допустима, более или
менее общие для всех. Какие это будут рамки?
Тут нам приходит на помощь общеизвестная пирамида ценностей.
Чем более жизненно необходимой предполагает контрагент вашу потребность, тем
меньше вероятность, что вы будете дискриминированы им, и ваша потребность
останется без удовлетворения, даже если контрагент не видит серьёзной выгоды
для себя от вашего взаимодействия. И, наоборот, если ваша потребность выглядит
для контрагента неумной бессмысленной блажью, то он достаточно легко решится
как-нибудь избежать сотрудничества, если, конечно, для него самого оно не
является жизненно необходимым.
Пример. Широко известный своей частной дискриминацией Герман Стерлигов не только запретил вход в свои магазины пидарасам, но также распорядился бесплатно отрезать хлебушка и наливать, не помню, кажется, кваса – каждому, кто попросит Христа ради. То есть чётко указал, что его частная дискриминация отступает перед реально серьёзными случаями. Возможно, я неверно запомнила фактуру, и согласно его распоряжениям хлебушка пидарасам не положено даже Христа ради, но даже в этом случае направление стерлиговской мысли иллюстрирует предполагаемый мной естественный критерий выработки норм частной дискриминации.
Какая изящная попытка расколоть ЛГБТ-сообщество выделением в нём дискриминируемого подмножества!
В общем-то, понятно, почему критерий будет именно таков.
Ведь человек обладает пресловутым мощным мозгом, отлично заточенным под
моделирование воображаемых ситуаций. Видя обращающегося с просьбой человека в
крайней нужде, индивид легко примеряет ситуацию на себя, соображает что-нибудь
вроде «я бы на его месте в случае отказа и убить бы мог» (или, что более
вероятно, моделирует возможное моральное осуждение со стороны соседей) – и
решает отказаться от идеи дискриминации даже сильно неприятного ему человека.
Сама по себе частная дискриминация не посягает на чужую самопринадлежность, не нарушает NAP, не является нарушением контракта – короче, с какой стороны ни посмотри, либертарианским принципам не противоречит. Частная дискриминация не может быть предметом правового регулирования в минархизме, где суд занимается лишь вопросами защиты частной собственности, трактовки контрактов и тому подобными вещами. Точно так же нет места правовому регулированию частной дискриминации и в рамках анкапа – либо определённая норма касательно обязательств по недискриминационному режиму обслуживания есть в контракте, либо это не предмет судебного разбирательства. Наособицу стоит лишь панархия, особенно в таракановской версии, где под страховую крышу можно угодить и недобровольно, а та может по собственному почину регулировать и некоторые аспекты частной дискриминации. Да и классическая добровольная панархия может включать в себя социалистические юрисдикции, где человеку обеспечен целый ряд позитивных прав, иначе говоря, защита от некоторых видов дискриминации. Но панархия – это скорее вероятная переходная стадия на пути к анкапу, нежели прямо-таки желаемое либертарианское общество. Она позволяет свободную конкуренцию систем управления, разрушая территориальную монополию, и это уже неплохо.
В основном же, конечно, частная дискриминация в
либертарианском обществе регулируется средствами морального и репутационного
давления – иначе говоря, угрозой встречной и компенсационной частной
дискриминации. Всё логично: агрессивное насилие регулируется угрозой встречного
и компенсационного насилия, и с дискриминацией ровно тот же механизм.
Это парадный вход, анус Роскомнадзор блокирует себе сам
Каждый, как водится, мнит себя стратегом, видя бой со стороны, но мне кажется, что это неправильно – устраивать одновременные акции в разных городах. Ну кто сегодня будет внимательно следить за Питером, когда есть Москва? Зато, представляете, как было бы круто, если бы каждый день одна крупная, крутая, хорошо подготовленная акция проходила в новом городе! Пусть акции будут разными по стилю, по формату, пусть люди стараются перещеголять друг друга. Пусть говорят: ну, в Питере было ничо так, но вот потом в Краснодаре ваще отвал башки! При этом люди в каждом конкретном городе к тому моменту, когда снова дойдёт очередь до их города, успеют отдохнуть, скопить денег, набраться энтузиазма, насмотрятся на чужие креативные идеи, придумают свои.
Так, перенося фокус с места на место, можно было бы замутить действительно бессрочную общероссийскую общественную кампанию, а не очередное “поорали и разошлись”.
Я неоднократно определяла право как комплекс подходов к разрешению конфликтов. Золоторев идёт дальше и описывает его, как язык человеческого взаимодействия, то есть вообще все спонтанно складывающиеся правила, которым люди следуют при взаимодействии друг с другом.
Как в рамках моего определения, так и в рамках золоторевского, никакого гендерного равноправия нет. Ну вот не складывается оно спонтанно, в силу явных различий в подходах к человеческому взаимодействию, или даже хотя бы к разрешению конфликтов, если сузить тему до моего определения права.
Достаточно очевидной причиной того, что представители разных биологических полов норовят использовать разные подходы к взаимодействию, является то, что человеческое поведение во многом является гормонально обусловленным, а содержание гормонов у полов всё-таки разное. Но чем выше уровень абстракции правил, тем меньшую роль играют все эти различия, и это нормально. Так что требовать гендерного равноправия на уровне семьи – чертовски странно, а на уровне крупных сообществ – чертовски естественно. Тут нет противоречия, просто не надо пихать всюду абсолюты и заниматься прокрустикой (чёрт, я начинаю заниматься самоцитированием и изобретением собственного языка, скоро совсем окуклюсь до полной непонятности читателю).
Эта книга – структурированный сборник наиболее значимых статей из ЖЖ-блога известного либертарианского философа Олега Тараканова («Laxy Catal»). Статьи приведены полностью в неизменном виде, без правок со стороны автора компиляции.
По мнению автора компиляции, в работе Тараканова рассматривается наиболее реалистичная, с точки зрения возможности имплантации на данный момент, модель общественного устройства. Она призвана решить постоянно множащиеся проблемы людей почти во всех всех современных государствах, основанных на территориальной монополии с «тиранией большинства».
Сам Олег Тараканов вместо слова «панархия» применяет изобретённый им термин «страховые крыши», но автор компиляции счёл возможным использовать более общепринятое понятие. Панархия не ставит целью полное уничтожение государства, а выступает за отмену его территориальной монополии, и за добровольное участие в нём. Это система экстерриториальных контрактных (и/или конкурирующих) юрисдикций (ЭКЮ), в которой разные люди могут выбирать себе «виртуальное государство», находясь на одной территории.
Такой подход обеспечивает конкуренцию между юрисдикциями, заставляя их эффективнее расходовать бюджет и не ущемлять личные и экономические свободы граждан. Но еще важнее то, что люди приобретают возможность жить по тем правилам, которые ближе лично им, а не тем, которые были навязаны по воле большинства, проживающего на какой-то территории. Ведь в обычном территориальном государстве лишь малая часть реально способна эмигрировать, а остальные люди вынуждены терпеть всё что угодно, чем, собственно, правительства и пользуются, наплевав на их интересы.
Могу предположить, что некоторая часть убеждённых последователей Ротбарда не сочтет панархию истинным либертарианством. Тем не менее, если сравнивать с неустойчивым минархизмом и труднореализуемым анархо-капитализмом (анкапом), панархия является самым реалистичным и легко «продаваемым людям» вариантом ухода от текущего печального положения дел. В режиме панархии уже сейчас, согласно международным соглашениям, живут дипломаты, так что речь идёт всего лишь о широкомасштабном внедрении готового хорошо себя показавшего механизма.
Если вам пришёлся не по душе потестарный («силовой») подход к взятию под юрисдикцию и энфорсменту судебных решений в модели Олега Тараканова, не отворачивайтесь от идеи панархии совсем. Рассмотрите проект Bitnation, где все это осуществляется абсолютно без какого-либо принуждения на основе блокчейн-системы репутации.
