Автор: Анкап-тян

Кто защитит детей от насилия (со стороны родителей)? Как ребёнок может доказать свою субъектность?

Иммануил Кант

Фактически, с тем же основанием мы могли бы спросить: “Кто защитит человека от насилия со стороны государства? Как человек может доказать свою субъектность?”

В ответ на государственное насилие человек может прямо сопротивляться, пытаться апеллировать к одной ветви власти по поводу насилия со стороны другой ветви, может бежать в другое государство или же туда, где государственные порядки не действуют. Наконец, человек может смириться, покаяться и стать примерным гражданином, чтобы государственное насилие в его адрес стало более или менее терпимым. Всё это никак не поможет ему доказать государству свою субъектность, но может как-то повлиять на тяжесть насилия.

Как нетрудно видеть, ребёнок в отношении родителей может делать ровно то же. Он может драться с родителями и даже убивать их, может жаловаться папе на маму или маме на папу, может сбежать к другим людям или просто пытаться выживать на улице. Наконец, он может стать примерным ребёнком и исполнять все родительские прихоти. Всё это никак не помогает ему в рамках существующих порядков доказать свою субъектность, но может как-то повлиять на тяжесть насилия, которому он подвергается.

Власть государства над своим подданным и власть родителей над ребёнком в условиях отсутствия внешних факторов одинаково тотальны. Для защиты человеческого достоинства от власти государства люди организуются в гражданское общество, которое прямо противостоит государству, как при помощи предоставленных государством инструментов, так и прямым моральным давлением на отдельных представителей государства (политический терроризм оставляем за рамками рассмотрения, хотя он оттуда довольно грозно пырится). Точно так же власть семьи над ребёнком ограничивается обществом, как по официальным каналам, вроде кляуз в государственные органы, так и путём прямого морального давления на родителей (методы физического воздействия грозно пырятся из-за рамок рассмотрения вопроса).

Резюмирую. Власть человека над человеком опасна и нежелательна сама по себе. Везде, где только возможно, от отношений “власть-подвластный” стоит переходить к отношениям между договаривающимися субъектами. Везде, где это не получается сделать, например, в силу слабо выраженной субъектности одной из сторон, власть может и должна ограничиваться через давление других субъектов, формирующих общественное мнение.

Разумеется, общественное мнение не следует идеализировать – это инструмент вторжения в частные отношения со стороны посторонних лиц, недаром общественное мнение любят называть мнением тех, кого не спрашивали. Либертарианство как раз и указывает принцип, по которому можно определить легитимность вторжения общественного мнения в частные отношения, это набивший уже всем оскомину NAP. Чем очевиднее его нарушение в семье, тем в большей степени мнение тех, кого не спрашивали, оказывается востребовано.

Если животные не обладают субъектностью, можно ли их просто убивать, не нарушая NAP, если они живут на принадлежащей тебе территории — например, в зоопарке?

Харамбе

Понятно, что вас вряд ли интересует правомочность убийства мною на моей территории, например, комара. Более того, вы вряд ли обратите внимание, если я убью комара и на чужой территории, если мне прямо не укажут, что это ценный комар, находящийся в частной собственности, и убивать его нельзя.

Также не факт, что вас сильно заинтересует правомочность убийства разных мясных животных на бойнях с целью последующей продажи мяса, хотя есть люди, которые её всё-таки оспаривают. Увы им: весь этот мясной скот живёт лишь постольку, поскольку его выращивание выгодно. Нет выгоды – нет скота. Поголовье коров, свиней и прочих кроликов резко сократится, а излишнее с точки зрения вместимости природного ареала либо вымрет с голоду, либо людям его придётся всё-таки аккуратно съесть, не воспроизводя имеющиеся стада. Стоит только человечеству наладить производство синтетического мяса дешевле и вкуснее натурального, и случится как раз эта история: никто не заинтересован убирать навоз, когда стейк печатается на принтере.

Но, судя по вашему нику, вы всё-таки говорите не о животных вообще, а о редких, чей естественный ареал обитания ничтожен, и которые живут почти исключительно в зоопарках, в основном ради того, чтобы человек платил деньги за право на них посмотреть. Эти животные являются предметами роскоши, и, конечно, никто их без серьёзных на то оснований убивать не станет. Несчастный случай с вашим тёзкой – ситуация, когда пострадали все причастные: ребёнок, получивший травмы, мать, получившая серьёзный стресс, зоопарк, вынужденный во избежание издержек, связанных с возможной смертью ребёнка, уничтожить ценное животное, и, наконец, сам Харамбе.

Мы не знаем, как скоро зоопарки перестанут окупаться, потому что людям будет противно смотреть на животных в клетках. Когда это случится, животным останутся для проживания природные резерваты, а люди уже сами будут наведываться туда в клетках, или ещё каким-то не нарушающим прайвеси животных способом. Вообще, чем больше ресурсов человек в состоянии добыть без серьёзных преобразований природы, тем меньше его потребность в этих самых преобразованиях. В мире, где все материальные потребности человека удовлетворяются усилием мысли, практически вся планета окажется во власти девственной природы. Такое вот мы незлобивое животное.

Украина как законодательница мод

В этом преимущественно теоретическом канале до сих пор был всего один пост, посвящённый украинским президентским выборам, где я оповещала читателей о выдвижении либертарианца Геннадия Балашова. Но, как мы все увидели, в первом туре победил немного другой человек – Владимир Зеленский, главный герой сериала “Слуга народа” про путь популиста из народа в президенты.

Если в ведущей киноимперии мира хоть немного следят за зарубежными предвыборными технологиями, то, думаю, в дебрях Демпартии уже вызревает решение предложить Кевину Спейси, главному герою первых пяти сезонов “Карточного домика”, выдвинуться на праймериз. Кто, как не он, способен в 2020 году одолеть Трампа?

Но это дела заокеанские, не слишком интересные. Между тем, у нас в России, и более того, среди российских либертарианцев, есть свой профессиональный киносценарист. Как насчёт снять к 2024 году телесериал “Новый федеративный договор”? Уж на что я теряюсь перед камерой, но тут даже согласна на эпизодическую роль “девочка с плакатиком”. Я уже и плакатик придумала. Там будет Залина Маршенкулова и надпись “Поза “Федерация”: народ сверху”.

Кстати, о плакатиках. Снимать эпизод, конечно, нужно на площади Ленина в Новосибирске (центральная площадь, куда хрен кого пускают, кроме коммунистов), и это тоже интересная технология, про которую я раньше не слышала. Представьте себе объявления: “Съёмочная группа сериала “Новый федеративный договор” приглашает желающих сняться в массовке в роли участника митинга. Съёмки будут проходить тогда-то, там-то, площадь вмещает до 10 тысяч человек. Оплату обеспечить не можем, но каждый участник получит сувенирный значок. Плакаты, флаги и другую атрибутику приносите с собой.”

Пересядь с московской бутылки на федерализацию Сибири

Как в анкапе будут решаться несчастные случаи? Например, я, защищаясь от бандита, случайно попал в соседа и убил его из своего автомата.

анонимный вопрос

В подобных мутных ситуациях всегда есть смысл начинать с выявления круга заинтересованных лиц: представители покойного соседа, представители покойных бандитов, выжившие члены банды, возможно, и другие лица, чья собственность в этой перестрелке также была под угрозой. Затем восстанавливается картина произошедшего, из которой становится ясно, действовали ли вы в сговоре с бандитами, какова была мера участия всех членов банды, как соседа угораздило оказаться на линии огня, как вас угораздило в него попасть, кто какой имущественный ущерб в итоге понёс.

Дальше обозначаются претензии различных сторон разбирательства друг к другу, суд выносит вердикты об обоснованности этих претензий, затем идёт торг, пока не фиксируется, кто кому сколько должен. Суд фактически оказывается модератором этого сложного спора, который, хоть и имеет решающий голос, но заинтересован в том, чтобы по окончании спора взаимных претензий по возможности не осталось.

Понятно, что в большинстве подобных случаев тот, кто случайно пристрелил непричастного, понесёт значительные издержки. Понятно, что частично эти издержки могут быть погашены из имущества нападавшего. Понятно, что в ситуации, когда убитый сосед оказался абсолютно никому не интересен, все просто очень сильно огорчатся подобному факапу, и дело может свестись к ритуальным жертвам типа “каждую неделю ставил свечку за упокой души и оплатил поминание в молитвах в течение десяти лет”. Чувствовать вину за неприятность, которой невольно становишься причиной – это нормально для человека, а уж способы загладить вину рыночек непременно обеспечит, коль скоро на подобное есть очевидный спрос.

Странный для атеистов способ возмещения издержек даже в том случае, если субъект, которому их возмещают, уже отсутствует.

Субъективный этический утилитаризм

Хочу порекомендовать вам очень интересную статью, написанную Креадоном и опубликованную в паблике Freedom pride в гадском вконтактике. Статья сближает этику с экономикой в рамках общего принципа методологического субъективизма,чем, собственно, и ценна, поскольку экономическая теория уже очень хорошо разработана и выводится достаточно строго, а либертарной этике каких только странных оснований не норовили приделать. Здесь основание надёжное. Приведу фрагмент для затравки:

Скажем прямо: никто никому ничего не должен. Вместо того, чтобы делить людей на должников и бенефециаров, мы рассмотрим все человеческие поступки в более общем виде — как баланс между наградами и издержками. А вопросы долга останутся частным случаем этого баланса.
Это можно кратко охарактеризовать словами «субъективный утилитаризм». Субъективный, потому что рассматривает людей как субъектов действия и принимает во внимание их цели и средства. Утилитаризм, потому что ставит своей целью максимальную эффективность и максимальную полезность. Эта концепция имеет большой потенциал, потому что, исходя из той же теории игр, побеждать в повторяющихся дилеммах будут самые эффективные стратегии. Да и сама «полезность» имеет очень важное свойство — в рамках науки она довольно легко вносится в формальные системы и находится в них на положении аксиоматического костыля. Опираясь на этот костыль, мы можем выстраивать дальнейший анализ вокруг системы утилитаризма, не застревая в тупике.

Представьте себе взаимодействие индивидов, как огромную игру, где все ресурсы являются ограниченными, а также нет стопроцентных гарантий и падающих с неба безусловных благ. Единственным способом заполучить ресурсы в такой системе является выполнение задач. Каждая задача имеет два параметра: цену (или издержку), которую мы платим за её выполнение и результат, который является нашей наградой. Когда награда превышает издержки, мы беремся за такой проект. Когда издержки превышают награду, мы его оставляем. И все же, поскольку прогностические способности людей не идеальны, иногда мы упускаем возможность поучаствовать в прибыльном проекте. Или, наоборот, беремся за заведомо провальное дело и несем убытки.

Даже если мы добавим в эти рассуждения некую высшую инстанцию (например, Бога), которая будет наказывать нас за провинности согласно своим принципам, то центральная идея модели никуда не денется. У нас все ещё есть задачи, которые имеют свою цену и своё вознаграждение. Ценой яблока может служить влезание на дерево или поход в магазин. Ценой согрешения, скажем, прелюбодеяния, — вечность в Аду.

Важно понимать, что долженствование — это чья-то субъективная перспектива. Вы, по мнению кассира, должны оплатить товар. Вы, по мнению вашей матери, должны её чаще навещать. Вы, по мнению общественности (при всей размытости этой категории, но тем не менее) должны соблюдать общепринятые нормы поведения. Вы, по мнению государства, должны платить налоги. И конечное решение всех этих дилемм, вне зависимости от обстоятельств, принимает сам действующий субъект.

Вы. Вам решать, кому вы и что должны.

Анархо-этатизм как высшая стадия анкапа

Очень многие твердили мне, что безгосударственное общество невозможно в силу природы человека. Человек – природный этатист, он всегда ищет себе вождя, за которым нужно следовать, а в его отсутствие становится таковым сам. Это подтверждается опытами над крысами, Стэнфордским экспериментом и многими другими независимыми исследованиями, а также полностью соответствует наблюдаемой нами действительности. Пришло время признать, что эти ребята полностью правы, хватит отрицать очевидное.

Но кто сказал, что нынешние вожди – единственно возможные и безальтернативные? Новая прозрачность, о которой не устаёт распинаться Екатерина Шульман в своих лекциях, наглядно демонстрирует нам убогость их мотивов и недалёкость ума. Они ничем не лучше нас, и мы ничуть не менее достойны править. Настало время каждому из нас выпустить наружу своего внутреннего Левиафана!

Именно Левиафан, как совершенно справедливо отмечает Томас Гоббс, является единственным, что удерживает человечество от войны всех против всех. Так неужели две сотни Левиафанов способны спасти такое большое человечество? Нет уж, нужно больше Левиафанов, иначе светлый анархистский идеал так и останется недостижим! Каждый, кто читает этот призыв, должен немедленно объявить себя полномочным и суверенным властителем всей округи, потребовать от всех окружающих знаков уважения и начать собирать налоги, ведь именно благодаря налогам возможно построение цивилизации. Кто, если не государства, даруют людям все публичные блага? Публичных благ недостаточно, а значит, нужно больше государств!

Те, кто не последует призыву, убоявшись признать собственный суверенитет, распишется лишь в том, что он его и недостоин. Что же, всегда найдутся те, кто возьмёт его под своё благое покровительство и сделает своим добрым налогоплательщиком. Так, от сраной демократии, минуя бессмысленный промежуточный этап монархии, мы вновь вернёмся к идеалу естественной аристократии, в полном соответствии с заветами Ганса-Германа Хоппе – но на новом диалектическом уровне, в полном соответствии с заветами Маркса-Энгельса.

Сим манифестом я объявляю об основании суверенного Анкапистана, наилучшего из государств. Единственным законным платёжным средством в Анкапистане объявляются биткойны. Налоги выплачиваются на кошелёк 1A7Wu2enQNRETLXDNpQEufcbJybtM1VHZ8

Те, кто не выплатит налог, будут оставлены в путинской Россию. Вы точно этого хотите?

С 1 апреля!

Как добиться анкапа, если из естественного состояния развились государства, а не анкап?

Понятно, что в одночасье разрушить все государства не получится, но тогда как? Что должно гарантировать устойчивость анкапа?

анонимный вопрос

Государства развились из естественного состояния в силу того, что грабёж оказывался выгоднее ненасильственных методов обогащения. С тех пор утекло много воды, люди становятся всё зажиточнее, в силу чего для них более характерной оказывается уже не алчность, а жадность. То есть не желание урвать чужое, а стремление сохранить своё. Если же пытаться урвать чужое, то предпочтительнее становится мошенничество, а не прямое насилие.

Так что путь к анкапу вполне понятен: технологический прогресс, увеличение производительности труда, появление инструментов свободного рынка, не требующих централизованных доверенных посредников – и мы с одной стороны будем иметь всё меньшую моральную оправданность принудительного перераспределения ресурсов, а с другой стороны – всё меньшую техническую осуществимость оного.

Конечно, сценарий “все государства разом исчезли” весьма странен, мне даже трудно себе представить, как такое могло бы произойти, без рептилоидов. Основы государства будут подтачиваться постепенно, как это, собственно, и происходит уже сейчас. По какой именно дорожке человечество дойдёт до анкапа, сказать трудно. Прямой и понятный путь минархистов, где используются обыкновенные инструменты политических реформ? Прогрессирующая офшоризация с переходом в панархию? Суровый агоризм с крутым замесом криптоанархизма? Систединг и прочие Либерлэнды, то есть построение анархо-капитализма через занятие ничейных территорий, с последующим тиражированием опыта?

Меня устроит любая из этих дорожек, между разными путями нет принципиальных нерешаемых разногласий, ведь государство живёт в головах, а уж каким именно образом его оттуда изгонять – это, во многом, дело вкуса.

Что гарантирует устойчивость анкапа? Только экономика. Чем менее выгоден грабёж в сравнении с ненасильственными методами, тем меньше вероятность возвращения системного грабежа, сиречь государства. В виде маргинальных практик он не будет представлять серьёзной опасности.

Экономика и риторика. Интерес и мораль. Бытие и сознание. Это взаимовлияющие вещи. На голых экономических стимулах государство ещё долго не разрушится, и будет сохраняться просто в силу традиции. На голой риторике отмена государства вряд ли будет устойчивой: придёт новый удачливый грабитель и объявит эру благоденствия под сенью отеческой заботы великого кормчего. Короче, важны оба фактора.

Мао воспринимается нами как смешной античный божок, а если бы я кинула картинку со Сталиным? Вожди притягательны…

Ахиллесова пята территориальных общин

Колонка Битарха

Михаил Светов и многие другие либертарианцы часто предлагают модель территориальных общин. Это, по сути, обычные государства (или субъекты федерации) с территориальной монополией, но создаваемые «с нуля» группой поселенцев, разделяющих определённые ценности.

Кроме очевидных недостатков государства с территориальной монополией, в этой модели есть ещё одна очень важная проблема, которую почему-то не афишируют. Суть её в том, что ценности поколения основателей могут не передаваться потомкам (так произойдёт практически гарантированно, пусть не во втором поколении, так в пятом). Даже когда небольшая часть людей в этой общине отойдёт от ценностей основателей, правительству общины придётся их учитывать, размывая идеологическую целостность изначального проекта и превращая общину в обычное современное государство.

Не верите что так случится? Посмотрите историю США! Там ведь тоже колонии вначале заселялись по религиозному и идеологическому принципу. Современные штаты практически ничего из этого не сохранили, превратившись в обычное централизованное государство, от которого колонисты когда-то бежали из Европы.

Комментарий Анкап-тян

Со временем распадаются или меняются до неузнаваемости, сохраняя в лучшем случае название, любые общественные объединения, будь то государства, общины, предприятия, политические партии или клубы по интересам. Преходящесть во времени можно назвать ахиллесовой пятой любой существующей во времени сущности, и территориальные общины никак не выделяются на общем фоне. Основателям общины достаточно того, что некоторое время эта самая община существует, и отвечает интересам своих членов в большей степени, чем окружение, а если в будущем выходцам из этой общины будет более по сердцу иное окружение – ну, так тому и быть, и нечего решать за потомков, они чай не глупее.

Община занимает территорию

Основы панархизма

Майкл Розефф

Перевод: Егор Васильченко, под редакцией Анкап-тян

Оригинальная публикация: 1 июля 2009 г.

Панархизм – это новая политическая философия, имеющая в своей основе и расширяющая концепцию согласия управляемых, корни которой восходят, прежде всего, к Джону Локку. Идея управления, основанного на согласии тех, кем управляют, пронизывала революционную Америку. Доказательства этого можно найти в 6 статье “Виргинского билля о правах” и в “Результатах Эссекса”, в словах Бенджамина Франклина, который писал: “В свободном обществе правители – слуги народа, а народ – их повелитель и суверен”, и даже в самой Декларации независимости утверждается, что “для обеспечения прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых”.

Панархизм предлагает всестороннее расширение свободы для согласованного выбора правительства по форме и содержанию. Он предлагает создать такое правительство, статус которого будет согласован со всеми лицами, участвующими в его организации для самих себя, и наоборот, для всех тех, кто не будет согласен подчиняться такому правительству, оно не будет иметь власти.

Панархия – это форма человеческих отношений, при которой каждый человек имеет свободу выбора своего собственного социального и политического управления без чужого принуждения. Панархизм означает, что люди могут свободно вступать в социальные и политические отношения и свободно выходить из них. А это значит, что правительство существует только с согласия и благодаря согласию с ним тех, кем оно управляет.

Панархизм даёт новое представление о том, кем являются управляемые, что представляет из себя правительство и что означает согласие между первыми и вторым. Это порождает новую концепцию нетерриториального государства и даёт новый взгляд на такие вещи, как власть и суверенитет. Рассматривая правительство как нетерриториальное, панархизм смещает акцент в движении за свободу с уничтожения государства, которое могут предпочитать некоторые, на создание и получение таких правительств, которые могли бы устроить каждого из нас.

Свободные люди в свободном обществе уже практикуют, в некоторой степени, принципы панархии. По личному согласию они общаются с теми, с кем хотят общаться (если другой человек при этом тоже хочет общаться с ними), и не общаются с теми, с кем не хотят. Их социальные связи меняются во времени, по месту, по  продолжительности и в иных аспектах. Они выбирают себе друзей, место жительства, работу, клубы по интересам и церковные приходы на основе индивидуальных пожеланий, делая это без общественного принуждения. Свободные люди образуют на основе добровольного согласия различные организации, ассоциации и группы. Они формируют суб-общества и “народы”, представляющие собой группы людей, добровольно объединившихся по различным признакам и интересам. Делая это, они в то же время создают множество сосуществующих форм устройства общества и управления, основа которых не территориальная (хотя, вероятно, может быть и так), но построенная на взаимоотношениях людей.

Панархизм предлагает просто распространить уже существующие и реализуемые в жизни принципы панархии на государство (или отдельные его функции), чтобы люди были свободны в создании народов и выборе своих собственных форм управления.

Но зачем? Почему желание таких перемен можно считать обоснованными? Потому что сегодня возможность согласия людей слишком ограничена, чтобы обеспечить им значительный суверенитет. Потому что сегодня государство и правители стали суверенами, а люди – их слугами. Потому что сложные системы выборов и партий низвели роль согласия людей до нуля. Потому что множество потенциальных новых народов ограничены в праве на самоопределение. Разве означает свобода выбора – выбор при голосовании за одну из двух партий, которая будет управлять единым монопольным правительством? Нет, скорее под определение этого подходит активное согласие в отношении самой формы, а также содержания управленческих отношений.

Почему панархизм? Потому что при сегодняшней организации управления государство далеко от наших потребностей, а его форму мы не вправе выбирать. Потому что вся планета покрыта государствами, слишком часто несущими несправедливость, угрозу безопасности, беспорядки, растрату ресурсов, страдания, смерть и разрушение, как они делали это на протяжении всей истории человечества. Потому что государства и правительства концентрируют и увеличивают власть, используя её в целях, которые многие из нас не разделяют. И потому, что сегодняшние правительства легитимизируют и поддерживают спорную борьбу за господство, когда победа одной группы означает потери для другой, борьбу, которая поглощает всё больше и больше ресурсов и уводит энергию от продуктивного к непродуктивному использованию.

Свобода, предоставляемая панархией, сулит нам надежду на лучшую жизнь, поскольку она даст возможность каждому из нас участвовать в социальных и политических отношениях, основанных на нашем собственном выборе и в соответствии с нашими же собственными убеждениями. Когда люди перестанут мириться с правительствами, которые только ухудшают их положение, свободный выбор правительств обеспечит своего рода систему сдержек и противовесов на случай правительственных неудач и ошибок – именно её отсутствие является важнейшей недостающей частью нынешнего политического устройства.

Панархия предполагает существование множества обществ и суб-обществ в одной стране, регионе или области. Не должно быть единой суверенной власти, распространяющей действие закона всюду, без согласия тех людей, которыми она пытается управлять. В панархии многочисленные и разнообразные источники самодостаточного суверенитета существуют бок о бок друг с другом, черпая свою легитимность из согласия тех, кто готов жить по предлагаемому ими набору управленческих отношений. При этом люди смогут добровольно вступать в разнообразные управленческие объединения, отличные от тех, которые на географической основе предписывает им власть.

Когда американские революционеры призывали к согласию правительства и управляемых, они прокладывали дорогу к нетерриториальному государственному устройству, но в то же время сворачивали с этого пути. Точно также, как они обходили стороной вопрос рабства, они обходили и вопрос о том, как образуется законное правительство и народ, как определяется согласие между ними и право народа на отделение. В своей 14 статье “Виргинский билль о правах” стремился “сохранить суверенитет Виргинии над своими беспокойными, обширными западными округами”. Он провозгласил, что “народ имеет право на единое правительство”, и что поэтому “никакое отдельное или независимое правительство не может быть создано или учреждено в пределах правительства Виргинии”. Эта особая территориальная концепция государства была оправдана ложным обращением к мистическому “праву на единое правительство”, целью которого было препятствовать образованию Западной Виргинии. Около 85 лет спустя Западная Виргиния, на протяжении многих десятилетий имевшая достаточно всяческих причин не подчиняться Ричмонду, в конце концов смогла отделиться.

С тех пор мало что изменилось. Несмотря на сотни сепаратистских движений по всему миру, представление о территориальном единстве государства так и не поменялось. И действительно, большинство таких движений сами воспринимают государство прикреплённым к определённой территории. Американский федерализм стал национализмом. Современные правительства жертвуют обществом, основывая свою претензию на легитимную власть не столько на согласии управляемых, сколько на территориальных притязаниях.

Идея правительства должна быть отделена от идеи территориального государства и от представления о том, что правительство такого государства – это всё, чем правительство может быть и чем оно является. Поскольку государство является единым, территориальным и пользуется насильственными методами, то из-за данной идеи складывается мнение, будто и правительство обязательно должно обладать всеми выше перечисленными чертами. Территориальная концепция поддерживает власть нынешних государств над занимаемыми ими территориями. Она обесценивает мнение народа и лишает реальной значимости, подменяя его махинациями с голосами, партийными программами, лоббированием, нарезкой округов, силой и денежными потоками предвыборных компаний. Идея территориального правления без согласия народа обрекает человечество на жизнь без одной из самых важных свобод – свободы выбора своего правительства.

Ошибочно отождествлять правительство с исполнительными и административными аппаратами монопольного государства. Когда это делают сторонники государства, они не оставляют или почти не оставляют места тем, кто не согласен с ними и хочет жить со своим собственным устройством правления. Когда это делают его противники – они также выступают и против правительства, с позиции, которая не позволяет тем, кто хочет иметь различные формы своего собственного правительства, реализовать свой выбор.

Правительство – это социальная координация личных человеческих взаимоотношений. Правительство неизбежно в той мере, в которой неизбежно и взаимодействие людей друг с другом. Противники правительства, если они не избегают любого социального взаимодействия, смогут обойтись без правительства не больше, чем этатисты. Но необходимость правительства не означает, что оно должно быть принудительным и территориальным. У нас есть альтернатива тому, чтобы жить в едином территориальном государстве, постоянно создающем и навязывающем все виды правил для каждого из нас. Панархия – вот эта альтернатива.

Мы сами управляем обширными областями человеческой деятельности – с согласия людей, не привязываясь к территории, и без государства. Так было на протяжении всей истории – так это и сейчас. Люди в обществе создают системы правления из самых разнообразных и многочисленных источников, коими могут быть моральные и этические нормы, обычаи, прецеденты, правила, принципы, манеры, религия, договоры, соглашения, понятия и контракты, и реализуют их с помощью различных социальных механизмов, учреждений и организаций, включающих в себя семью, ассоциации, церкви, школы, корпорации и деловые фирмы. Общество, в этом смысле являющееся множеством отдельных взаимосвязанных и разнообразных обществ, уже отражает высокую степень панархии. Общества всюду уже используют панархию как выгодный принцип социальной организации и порядка.

Панархизм предполагает распространение панархии в ещё большей мере. Он означает мир, в котором люди смогут жить, выбирая для себя управленческие отношения по своему усмотрению, и позволяя соседям делать то же самое. Общество с такой свободой будет держаться вместе, сохраняя порядок, так же, как это происходило всегда: посредством сложной сети общих ценностей, верований, образа жизни, языка и других схожих черт, действующих через личные интересы каждого человека, воплощенные в индивидуальных, совместных и коллективных усилиях. Оно будет даже более сплоченным, чем сегодняшнее общество, поскольку навязанное правительство, создающее сегодня почву для политических и экономических противостояний, восстаний и гражданских войн, будет устранено.

Разные люди по-разному понимают, что такое независимость и свобода, и даже когда они согласны друг с другом, они вкладывают в понятие свободы разные значения. Одна женщина может выбрать работать на другого человека за зарплату, а другая – воспринимать наёмный труд, как рабство. Один мужчина может добровольно пойти в армию, другой – считать призыв рабством. Эти разные представления о хорошем и плохом устройстве общества и правительства могут сосуществовать в панархии. Свобода и правительство не находятся на противоположных полюсах. Упразднение правительства само по себе не принесёт свободы для всех, упразднение правительства и замена его собственным, личным видением свободы также не сможет сделать этого. Свобода для всех предполагает возможность каждого выбрать своё собственное правительство, такое, устройство которого не противоречило бы его взглядам. В панархии мужчины и женщины свободны быть несвободными (в глазах других) в любой желаемой степени. Они могут вступать в любые управленческие отношения, какие только захотят. Это отделяет панархию от тех политических концепций, которые отрицают право человека на выбор правительства и государства. Панархисты не стремятся уничтожить правительства, которых хотят другие. Они не отказывают другим в свободе быть несвободными. Однако они отказывают другим (людям, правительствам или государствам) в свободе сделать несвободными их.

Как только мы задумаемся над вопросом о том, чем является правительство, мы сможем оставить идею о “каком-то” правительстве и “конкретном” правительстве. Правительство состоит из набора функций, которые можно чётко определить. Выбор стоит не между сегодняшним правительством и никаким, существует множество промежуточных вариантов.

Национальные правительства забрали у местных сообществ такие важные функции, как защита престарелых, помощь нуждающимся и медицинское обеспечение. Они сделали это с помощью запутанного правила большинства и процедур голосования, призванных обойти стороной реальное согласие управляемых. Правительства во всем мире часто подавляют различные меньшинства. Введение общенациональных законов дискриминирует и подавляет всех тех, кто не согласен с ними и не хочет доверять своему правительству решение некоторых критически важных вопросов. Программа медицинской помощи, к примеру, включает в себя изъятие и перераспределение богатства. Такого рода программа вполне могла бы быть нетерриториальной и согласованной. Мистер К. может подписаться на такую программу и относиться к правительству, которое будет вычитать взносы за неё из его заработной платы, в то время как мистер Д. может и не делать всего этого. И они могут при этом жить по соседству.

Многие сегодняшние функции правительства могут остаться для тех, кто готов ими пользоваться, но стать при этом добровольными для тех, кто делать этого не хочет. Основная идея здесь не в том, чтобы уничтожить правительство, но в том, чтобы сделать его добровольным. Огромное количество правил регулирования трудовых отношений, энергетики, образования, здравоохранения и соцобеспечения таковы, что один сосед может спокойно жить без некоторых из них, даже если другой, наоборот, хочет следовать им. Вместо того, чтобы пытаться отменить программу медицинской помощи или убедить избирателей проголосовать за неё, принимая правила игры монопольного и территориального правительства, панархизм подходит к проблеме отсутствия согласия и несправедливой власти правительства с другой стороны. Пусть те, кто хочет эту программу – получат ее, а кто нет – будут от нее свободны. Панархизм стоит на почве высокой морали. Почему те, кто не хотят участвовать в программе, должны быть вовлечены в нее теми, кто ее хочет? Чем это отличается от того, чтобы принуждать всех принадлежать к одной церкви? О каком согласии управляемых может идти речь, когда нас загоняют, хотим мы того или нет, в программы, влияющие на нашу жизнь?

Проблемы координации, связанные с человеческим взаимодействием, не исчезнут. Реформа управления, даже в тех случаях, когда оно не связано с координацией, может быть достаточно трудной. Панархизм не отрицает этих трудностей. Но он предлагает справедливую и миролюбивую альтернативу, которая может быть достигнута мирным путём, и при которой государство отказывается от своих территориальных притязаний. Идти к нему можно медленно, шаг за шагом, а можно и резкими скачками. Скорее всего, согласованное и несогласованное правительства будут существовать бок о бок друг с другом в течение некоторого времени. Изменения, маленькие и большие, непредсказуемы. Люди сами должны обеспечить их продвижение и свершение. Каждый шаг, мирный и неагрессивный, который люди сделают по направлению к жизни со своим собственным и добровольном правительством, будет являться шагом на пути к более полной панархии и набольшей свободе.

Выражаю благодарность за полезные комментарии Адаму Нотту и Джону Зьюбу, и беру на себя полную ответственность за все ошибки, которые мог здесь допустить.

Паразит или симбионт?

Сегодня была в Бангкоке, в храме изумрудного Будды. Делать там нечего: будда маленький, снимать нельзя, говорить нельзя, можно только стоять и думать о смысле всего сущего. Этим я и занялась. Никогда не увлекалась медитацией, поэтому не знаю, насколько это оказалось на неё похоже, но в какой-то момент я вдруг ухватила одновременно всю прекрасную и удивительную картину спонтанных порядков, как из следования людей простым правилам появляются сложнейшие и филигранно согласованные механизмы человеческого взаимодействия.

Было там и государство, и оно предстало тоже в образе чего-то очень похожего на спонтанные порядки. Ведь оно также вырастает из следования людей довольно простым и единообразным правилам, но образует сложнейшие и утончённейшие механизмы грабежа и обмана. Совсем уж банальностей вроде отождествления общества и государства с инь и ян, вечно борющихся и взаимопроникающих, в этом откровении не было, скорее, государство становилось всё более неотличимым от общества.

В общем, потом я вышла из храма, немного встряхнулась, и стала размышлять уже привычно, по-европейски.

Золоторёв определяет спонтанные порядки как устойчивый результат соблюдения людьми простых правил, который образуется непреднамеренно и полезен для членов общества. Слово “полезен” в этом определении отдаёт волюнтаризмом, и хорошо бы обойтись без него. Государство тоже образуется из соблюдения людьми простых правил, и с некоторых пор результат их соблюдения также стал довольно устойчив. Что это за правила?

Ранние государства образовывались из следования правилу “возьми в подручные ближнего и ограбь дальнего”. Такие государства, как верно отмечает Золоторёв, обычно бесследно исчезали вскоре после смерти основателя, и люди возвращались к привычному безгосударственному обществу.

Затем государства, закрепившись там, откуда людям некуда бежать, мутировали, то есть, в общем-то, стало меняться образующее их правило. Теперь оно стало таким: “есть особая порода пастырей, они вправе жрать овец, но за то обречены защищать их от волков”. Точнее, это я изложила идеологическое обоснование нового типа государства, а правило стало примерно таким: “если чуешь в себе силы вести стадо, стань пастырем, и оно твоё”.

Это чрезвычайно устойчивая конструкция, которая до сих пор прекрасно работает в патерналистских обществах, и особенно наглядно – как раз в Таиланде, где авторитет королевской власти весьма велик, критика короля немыслима, и при этом про каждого из королей с гордостью рассказывают не то, какие он земли присоединил и сколько пленников участвовало в его триумфе, а сколько он построил храмов, университетов и мостов.

Но в европейском обществе вызрели либеральные идеи, и государство снова мутировало, то есть вновь поменялось то правило, следование которому образует новый тип государства. Теперь оно звучит примерно так: “если убедишь лоха, что знаешь, как надо, то рули им”.

Так вот. Последовательное соблюдение этого правила должно приводить к государству исключительно травоядному и, в общем-то, безобидному, потому что если ты не убедишь лоха, что знаешь, как надо, то тебе придётся оставить его в покое. А если лоха убедил кто-то ещё, то это уже его дойный лох. То есть такое правило должно давать уже неоднократно поминаемую в этом канале панархию.

Просто со времён от французской и примерно до кубинской революции работал странный промежуточный вариант правила: “если ты убедил достаточно лохов, что знаешь, как надо, то возьми их в подельники и грабь всех, как сумеешь”. Понятно, что получающееся в результате государство оказывается весьма нестабильным: из лохов неважные подельники, да и разувериваются они довольно быстро – а отстёгивать им за соучастие в грабеже приходится прямо-таки до хрена. Это породило тотальный долговой кризис современных демократий, постоянные народные волнения по таким пустякам, которые подданными государства пастырского типа вообще были бы не замечены, и прочие симптомы неблагополучия.

Ну а следующей после панархии мутацией государствообразующей идеи закономерно должна стать (ладно, не закономерно, но в моём откровении это именно так) примерно такая формулировка: “не держи людей за лохов, и ты сможешь продать им больше”. А это уже, ребятки, анкап.

Ом!